Величие. Книга 1 - Мария Тиамат

– Аурелий, Аурелий, ну это уже не глупость, это жестокость по отношению к самому себе! – воскликнула Шиа.

– Но почему тогда от меня всё скрывали? Отец точно о чём-то догадывался. Вдруг я успел бы спасти их?!

– Потому что они сделали всё возможное, чтобы ты остался в безопасности, вот почему! Потому что ты их ребёнок! И разве, между прочим, ты не попытался поступить точно так же со мной? И я тоже обиделась.

Похоже, она его добила. От этого звонкого, исполненного сострадания голоса у него защипало в носу. Аурелий надеялся, что Шиа не почувствует, как скатившаяся по щеке слеза сползла ей на плечо.

– Да, но… – с трудом промычал он, чувствуя, как болезненно сжимается горло от усилий продолжать естественный разговор. – Я его боялся. Из-за него я не мог общаться с матушкой. Я никогда не был с ним искренним, не то чтобы лгал, но не был искренним, поскольку чувствовал необходимость подчиняться. Иногда я думаю… ну… Не то чтобы уверен. Но всё-таки… ну… вдруг я его… – Он замер, чувствуя, как ненавистные слёзы душат, когда ему так важно говорить о самом главном. Почему они мешают именно в такие важные моменты? – …Вдруг я его никогда не любил? Вдруг всё моё послушание и наши хорошие отношения были фальшью? У меня словно не было даже отца…

А может, ему не хватало именно этого, последнего кусочка исповеди? Друзья делили с Аурелием боль утраты и знали о непростой обстановке в его семье, но никогда кронпринц не признавался им в самых чёрных мыслях. Не затрагивал он этой темы и с Геасфель – из-за того, что до сих пор сам отрицал эти чувства. Аурелий ощутил, как воспоминания и эмоции, запечатанные двойником, возвращаются обратно, проходя перед глазами яркой, живой чередой, и вдруг увидел в новом свете всё то, что его мучило с детства. Он понял все обиды и всю злость, которые подавлял в себе, и заплакал на плече у Шиа от безысходности и жалости к самому себе. Жизнь, которую он был вынужден проживать день за днём двадцать пять лет, показалась ему искорёженной и ненормальной.

– Матушка была несчастна всю жизнь, но я так и не спросил отца, что произошло между ними. Почему он упорно отвергал её… Ведь он забрал меня у неё в раннем возрасте и разрешал встречаться только по праздникам. Я никогда не знал, что ей сказать, несмотря на то, что видел, как она ждёт от меня хотя бы одного слова. Я хочу крикнуть ему, что он чудовище. Что ненавижу его! Я не просил спасать себя!

Он затрясся в злых рыданиях, сжимая в ярости подушку, а Шиа бережно гладила его по голове, показывая, что слушает.

– Но ведь он любил меня, – всхлипывая, продолжил Аурелий. – Его улыбка, то, как отец смотрел на меня… Это была любовь. Почему он не мог относиться по-доброму и к матушке? Я мечтал, как однажды смогу усадить их за одним столом, и мы бы пили чай, не притворяясь, что нам весело, – прошептал бесцветно, ощущая внутри громадное опустошение и усталость.

Последнее, что он услышал, это уплывающий, слившийся с материнским голос Шиа:

– Я с тобой, Аурелий. Я с тобой.

– И на неё я тоже зол на самом деле! – воскликнул он, очнувшись. – Мне кажется, что если бы у меня были дети, я был бы готов на всё ради них… Она могла бы навещать меня, если бы хотела, несмотря ни на что. Она же мать! Почему никогда не требовала? Как будто забыла про меня, как будто ей было всё равно… Не знаю, не знаю, ни один из них никогда по-настоящему мне ничего не рассказывал! Как я тогда могу делать что-либо, если не знаю по-настоящему свою семью? Как, как мне с этим жить? Не хочу иметь с ними ничего общего. Хочу только быть здесь с тобой, всегда, хочу другую жизнь. Забыть обо всём и не иметь никакой ответственности… Наверное, это не слишком здорово звучит? – запнулся он, чувствуя, что зашёл слишком далеко.

– Это у тебя от усталости. Когда отдохнёшь, мир не будет выглядеть таким страшным. Мы вместе со всем справимся.

– Спасибо, – прошептал Аурелий.

Слушая тихий, сострадательный голос Шиа, он чувствовал, как слёзы начинают течь из глаз сами собой. Устав сопротивляться, Аурелий снова зарыдал, обнимая её и изо всех сил прижимая к себе, как самое дорогое на свете. Каждый раз, оплакивая утрату, он сталкивался с ещё большим отчаянием: слёзы оставляли после себя только чувство беспомощности. Но сейчас вместо горечи постепенно приходили печаль и… принятие. Как если бы он вышагнул из картины, на полотне которой бесконечно метался от края к краю, и впервые увидел её целиком. Впервые увидел цвет, сюжет и характер мазков. И от того, что он смотрел со стороны, картина показалась ему скучной и блёклой. Только и всего. Эта картина существовала отдельно от Аурелия, и все его попытки что-либо изменить в расположении света и в перспективе оказались лишь соблазнительным миражом, а на деле бесполезной тратой времени. И, лишившись надежды что-либо исправить, он одновременно обрёл и облегчение. В конце концов, в его наследии это была всего лишь картина, пусть и невообразимо уродливая. А сам он мог нарисовать новые, гораздо лучше этой.

– А знаешь что? – окликнула его Шиа.

– М-м-м? – задумчиво протянул Аурелий, наслаждаясь уединённым моментом.

Значение имели даже не сами слова, а просто тембр её голоса, приносящий покой. И поэтому он совершенно потерял бдительность.

– …Если бы ты разобрался со всеми делами и тебя ничто не держало – ты ведь хотел бы приехать сюда? Я правильно понимаю?

– Это было бы чудесно. – Аурелий мечтательно вздохнул, прикрывая глаза.

– А что, если я пока приеду к тебе? Геасфель получила назначение, и я могу попроситься с ней, как член семьи.

– Что?! Подожди… – Он вскочил, понимая, что сейчас ляпнул по неосторожности. – Но ты ведь собиралась в экспедиционные войска! Ты не можешь…

– Ну как я теперь, после всего этого рассказа, тебя брошу? Как ты это себе представляешь? Ты возвращаешься в Белую империю разбираться с убийством родителей, а я продолжаю спокойно жить своей жизнью, словно ничего не было?

– Я ничего себе не представлял. Я просто радовался тому, что есть. – Аурелий потряс головой, пытаясь взбодриться.

Мысли путались, не выстраиваясь в логическую цепочку: действительно, чего он теперь желал? Как следовало