Сакура в его ладонях - Ника Летта

Разумеется.

— Ваша девушка подвернула ногу? — спросила она.

Я едва не поперхнулась воздухом.

— Я не…

— Да, — спокойно ответил Юто.

Мой кулак снова нашёл его плечо.

— Юто!

— Что? — Этот ирод даже не повернул головы. — Ты подвернула ногу.

— Она сказала «ваша девушка»!

Медсестра вежливо улыбнулась. Судя по её лицу, наши объяснения уже ничего не могли изменить.

— Понимаю. Проходите, пожалуйста. Молодой человек может подождать рядом, пока врач вас осмотрит.

— Он не…

— Я подожду, — сказал Юто.

Я повернула к нему голову. Он продолжал смотреть перед собой с невозмутимостью, которая начинала казаться подозрительной.

— Ты мог её поправить, — прошептала я.

— Мог.

— Почему не поправил?

Юто осторожно опустил меня на кушетку в ожидании приёма и придержал за талию, пока я устраивалась. Секунды его рук на мне хватило, чтобы подготовленная язвительная реплика куда-то пропала.

Он наклонился ко мне.

— Решил не спорить с медицинским персоналом.

— Трус.

— Практичный человек.

— Ты ужасен.

— Зато донёс.

Ответ уже вертелся на языке, но медсестра подкатила подставку для ноги. Юто помог уложить на неё мою лодыжку, бережно поддерживая щиколотку пальцами. Злость пришлось собирать заново.

Получалось плохо.

— Больно? — спросил он.

Я посмотрела на его волосы, влажные от майского воздуха, потом на лицо. Испуг ещё держался в нём, сколько бы Юто ни прятал его за раздражением.

— Терпимо, — сказала я.

Он кивнул и задержал взгляд на моей ноге.

— В следующий раз смотри на дорогу, — наставительно произнёс он и бесцеремонно ткнул указательным пальцем мне в лоб.

Приплыли. Теперь медсестра точно утвердится в своих заблуждениях.

Я немедленно растопорщила колючки:

— В следующий раз не появляйся так драматично.

— Я спас тебя от машины.

— Да. — Теперь настала моя очередь вскинуть бровь. — Очень драматично.

Медсестра снова улыбнулась.

— Молодой человек за вас волнуется.

— Он сосед, — выпалила я.

Юто кашлянул.

Медсестра посмотрела сперва на него, потом на меня.

— Конечно, — примирительно произнесла она и кивнула.

В её добром, совершенно неверящем «конечно» было достаточно, чтобы мне захотелось залезть под кушетку.

Врач сказал, что перелома нет: небольшое растяжение, покой, компресс и никаких нагрузок пару дней. Юто выслушал инструкции с такой сосредоточенностью, с какой изучают документы государственной важности. Он даже уточнил насчёт лестниц, окончательно закрепив за собой в глазах врача статус заботливого парня.

Я сидела рядом и думала, что где-то сейчас моя мама, наверное, икнула от будущего восторга.

Когда мы вышли из кабинета, Юто снова присел передо мной.

— Нет, — сразу сказала я.

— Да.

— Я могу идти. Врач сказал, перелома нет.

— Он ещё сказал не нагружать ногу.

Вот же упёртый баран.

— Я буду не нагружать её элегантно.

— На спину.

— Юто, люди смотрят.

— Пусть смотрят.

Возразить я не успела.

Я обхватила его за плечи, надеясь хотя бы больше не привлекать внимания. Люди вокруг старательно смотрели в пол, но от этого становилось только хуже. Особенно меня смущал дедушка с тростью в левой руке.

Юто поднялся легко и надёжно, без лишних слов. Медсестра проводила нас через холл взглядом женщины, которая мысленно уже поженила двух пациентов и пожелала им здоровых детей.

Я уткнулась лицом в капюшон его худи.

— Если моя мама узнает, что ты таскал меня на спине, она приготовит тебе ужин.

— Звучит не как угроза.

— Ты не понимаешь.— предупредила я его — Это первая стадия усыновления.

Юто тихо рассмеялся.

— Переживу.

Я хотела ответить, но вместо этого просто крепче держалась за него. За окном майский вечер становился мягче. На мокром асфальте отражались вывески, у станции спешили люди, над дорогой пахло дождём и цветущими азалиями.

И где-то между больной лодыжкой, чужим кофе Рэна, серым худи Юто и медсестрой, которая решила за нас слишком многое, я вдруг поняла ужасную вещь.

Мне больше не хотелось, чтобы он поставил меня на землю.

Глава 24. Неравный брак или Кусочек весны

Япония 1909 год

Мы поженились без суеты, чем успели возмутить многих. Большого дома, белых шёлков и толпы гостей не было. Нашему браку радовались немногие, остальные видели в нём позор. Среди слуг шептались: молодой господин сошёл с ума, его околдовали или после той истории у реки он так и остался странным.

Мне было всё равно.

На мне было простое кимоно. Мама помогала укладывать волосы, поправляла пряди и шпильки, а несколько раз отворачивалась, чтобы вытереть глаза.

Отец сказал Хару одну фразу:

— Если выбрал — не смей однажды пожалеть.

Хару поклонился с такой серьёзностью, что слова отца приняли вес клятвы.

— Не посмею.

Мы поселились в маленьком доме неподалёку от лавки. Несколько комнат, тонкие стены, скрипучий пол. Во время дождя капли барабанили по крыше с такой настойчивостью, что казалось, ещё немного — и им придётся открывать дверь.

Я ждала, что в новом доме мне станет страшно. Страха не было. Здесь впервые никто не решал за меня, имею ли я право остаться.

Хару учился быть мужем с тем же сосредоточенным выражением лица, с каким когда-то осваивал жизнь мальчика. За рис он неизменно платил больше положенного, а с рынка возвращался мрачнее обычного: торговки быстро распознали в нём покупателя, которого легко обсчитать.

— Они улыбаются, пока считают деньги, — сообщил он однажды, раскладывая покупки на столе. — Это нечестный обычай.

Я расхохоталась и чуть не уронила миску.

— Добро пожаловать в человеческую жизнь.

Хару посмотрел на меня с притворным упрёком.

— Ты должна была предупредить раньше.

— О чём именно?

— Что рис коварнее смерти.

Иногда я чинила ему воротник. Он читал мне вслух новые книги, пока я штопала носки. Мы вместе разбирали каталоги для лавки или сидели рядом под стук дождя, каждый занятый своим.

Постепенно счастье перестало требовать от меня чудес. Ему хватало мокрого зонта у двери, голоса Хару из соседней комнаты: «Акико, где ты спрятала счета?» Хватало того, как долго он выбирал бумагу, обращаясь с каждым листом как с драгоценностью, и чашки чая возле моей руки, поставленной туда раньше моей просьбы.

Однажды ночью я проснулась и долго смотрела на спящего Хару. В темноте с его лица исчезало всё, что напоминало о молодом господине