Сакура в его ладонях - Ника Летта

Вокруг один за другим раскрылись зонты. Люди бросились под навесы. Кто-то смеялся, кто-то ругался.

Я прижала к груди свёрток с образцами и собиралась добежать до ближайшей крыши, когда Хару остановил меня рукой.

— Стой.

Он снял пиджак.

Я сразу узнала этот жест и покачала головой.

— Нет. Вы промокнете.

— Уже.

— Хару…

По имени я обращалась к нему редко — когда нас никто не слышал или когда страх заставлял забыть о правилах.

Хару задержал на мне взгляд. Затем набросил пиджак мне на плечи. От ткани пахло дождём, бумагой, чернилами и им.

— Раньше я сам был дождём, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Неприятно признавать, но теперь он мне не нравится.

Я посмотрела на него. Вода стекала с волос на виски, дальше за воротник рубашки. Он промокал на глазах, продолжая держать пиджак над моими плечами.

— Почему? — спросила я.

Хару приподнял край ткани над моей головой.

— Потому что он касается тебя раньше меня.

Я забыла о людях вокруг.

Следовало отвернуться, спрятать лицо, сделать вид, что смысл его слов прошёл мимо. Вместо этого я продолжала смотреть на него. Дождь заполнил улицу, и между нами осталось лишь мокрое расстояние да тяжёлая ткань на моих плечах.

Мы вместе побежали к трамвайной остановке. Дождь бил по мостовой и крышам, пока мы бежали рядом.

В трамвае было тесно. Люди входили промокшие, раздражённые, шумные. От одежды тянуло дождевой водой, табаком, духами и пылью. Окна запотели. Дамы подбирали подолы, мужчины держались за ремни и перекрикивали стук колёс. Несколько взглядов задержались на мне дольше положенного, и я крепче прижала свёрток к груди.

Я старалась занимать как можно меньше места.

Трамвай дёрнулся. Чужое плечо ударило меня в бок.

Мужчина рядом наклонился, протискиваясь к выходу. Я отступила и упёрлась спиной в холодную стенку. Свободного места больше не осталось. Воздуха тоже начало не хватать.

Хару шагнул ко мне.

Он встал впереди, одной рукой взялся за поручень над моей головой, второй упёрся в край соседнего сиденья.

Теперь между толпой и мной были его плечи.

Вагон продолжал качаться, люди напирали со всех сторон, мужчины поглядывали в нашу сторону. Хару ничего не говорил. В этом не было необходимости.

За его спиной я наконец смогла выдохнуть и подняла голову.

Он смотрел вперёд, слегка нахмурившись, удерживая равновесие и оставляя мне небольшое пространство, куда никто больше не мог протиснуться.

— Вам неудобно, — прошептала я.

— Зато тебе спокойно.

— Вы всегда отвечаете так, как если бы это легко.

Трамвай снова качнуло. Мои пальцы задели его рукав.

Хару повернул голову.

— Акико, — произнёс он, — если хоть одна вещь в этом мире должна даваться тебе легко, пусть это будет дыхание.

Глаза защипало.

Такие слова казались несправедливыми здесь, среди чужих локтей, мокрой одежды и зонтов. Через несколько остановок нам предстояло выйти, и Хару снова станет господином, а я — дочерью служанки, которой позволили подойти к нему ближе, чем следовало.

В тот день сил поддерживать эту привычную границу у нас обоих оставалось всё меньше.

Когда мы вышли, дождь продолжался. Теперь его стук сопровождал нас по улице, не заглушая слов, уже сказанных в трамвае.

Через два месяца Хару отказался от наследства.

Без ссоры, крика и красивой сцены под цветущей сакурой. Однажды он вошёл в кабинет отца и положил перед ним бумаги.

План лавки. Договор об аренде маленького помещения. Расчёты. Список поставщиков. Письмо с просьбой исключить его из числа прямых наследников дома Такацуки.

Когда Хару рассказал мне об этом, мы стояли возле пустой полки в будущей лавке.

Помещение было маленьким. Пахло свежими досками, известью и сырой бумагой. За окном тянулась улица Йокогамы — обычная городская улица, где люди спешили по своим делам.

— Ваш отец согласился? — спросила я.

Хару усмехнулся.

— Нет.

— Тогда как…

— Он сказал, что я глуп.

— Это невежливо с его стороны.

Хару посмотрел на меня, и я смутилась.

— Потом он сказал: если я решил разрушить себе жизнь, делать это придётся без его денег.

— Это тоже невежливо.

— Да.

— И что вы ответили?

Хару провёл ладонью по пустой полке.

— Что у меня есть всё необходимое.

Следовало спросить о лавке. О книгах, бумаге, поставщиках, деньгах. О том, на что мы собираемся жить.

Я спросила другое:

— И что же?

Он повернулся ко мне.

Свет из окна ложился на его лицо, а глаза темнели до цвета глубокой воды перед дождём.

— Ты.

Я рассердилась раньше, чем успела подобрать ответ.

— Это нечестно.

— Что?

— Говорить такие вещи и ждать, что ими можно всё решить.

— Разве нельзя?

— Нет. После них невозможно отвечать спокойно.

Хару подошёл ближе.

— Тогда не отвечай спокойно.

Я смотрела на него. Пальцы выдавали меня мелкой дрожью.

Вокруг стояли пустые полки, стены ещё ничем не были закрыты, а будущее существовало пока лишь в бумагах, лежавших у Хару. Один ответ отделял меня от прежней жизни — кухни, привычной незаметности и любви, которую столько лет было удобнее принимать за благодарность.

— Я не хочу быть причиной, — сказала я.

— Ты не причина.

— Тогда кто я?

Хару помедлил.

— Мой выбор.

Возражения, которыми я столько времени прикрывалась, закончились.

— Тогда выбирайте меня бережно, Хару, — сказала я, опуская глаза. — Я очень долго боялась.

Хару улыбнулся. Он ждал этих слов давно.

#запретнаялюбовь #дочьслужанки #молодойгосподин #бракпорасчёту #социальноенеравенство #женскоеобразование #тайнаялюбовь #японскаяромантика

Глава 23. Сцена из корейской дорамы.

Токио 2020 год

Я шла в супермаркет за яйцами, молоком и сладким к чаю. Мама опять сказала: «Ничего не покупай, у нас всё есть». В переводе с маминого это означало: вернёшься без сладкого — будешь встречена взглядом, предназначенным предателям семьи.

Майский Токио после дневного дождя блестел и дышал влагой. К подошвам лип асфальт, вдоль обочины сбились мокрые листья, из маленькой лавки у станции тянуло тайяки с красной фасолью. Я шла привычной дорогой к Life, слышала писк пешеходного светофора и старательно занимала голову всем, кроме Рэна.

Рэн всё равно возвращался.

Сегодня после библиотеки Рэн Мори — последний курс, политическая коммуникация и врождённое выражение лица «уверенность досталась мне при рождении» — сказал:

— Сато-сан, если проект нас не уничтожит, может, выпьем кофе?