Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

на нее столько натянул? – От возмущения голос Эйтри поднялся до тонких, мышиных нот. Дверг сделал несколько неуверенных шагов к столу и медленно осел на каменную скамью, протягивая дрожащую руку к кубку с водой, которой раньше отпаивали Ульва.

Повернувшийся к собрату Давлин продолжал широко, по-ребячески улыбаться, усыпая лучами-морщинками кожу у глаз. Из его груди вырвался басовитый добродушный смех.

– Так мое добро. Куда хочу, туда и натягиваю. Слушай, Эйтри, а давай-ка сводим их в наш главный чертог? Оказывается, до чего приятная дева к нам попала, а пока друг ее одной ногой в Вальхалле был, так я бы и не подумал… Она разливается слаще пеночки-веснички. Ей жить три луны осталось, а она не озлобилась, не обиделась на все девять миров. Эх, будь у нее больше времени, осталась бы у нас. Я б с такой собеседницей рассвет повстречать не побоялся.

В глазах Давлина грусть смешалась с восхищением, пока во взгляде Эйтри плескался настоящий животный ужас:

– Он сбрендил… И сакс свой отдал?!

– И сакс. – Кивнув, Давлин потянулся к поясу Вигдис, гордо приподнимая из ножен новое оружие девы. То, что тот – искусная работа, Ульв понял сразу. Тонкое лезвие переливалось. На рукояти гордо красовались гравировки рунных ставов и черные камни, не мешающие руке держать сакс уверенно, но так приятно оттеняющие его красоту. – Не будь таким скупым, Эйтри, человеческий век слишком короткий, пусть дева навсегда запомнит великого мастера Давлина, поделившегося с ней своими сокровищами. Пусть говорит обо мне в этом мире и в следующем. Как же красиво она говорит… Словно в рот ей налили меда поэзии, словно в уста целовали…

Послышался горестный вопль Эйтри, в котором с трудом Ульв различил что-то, похожее на «…разнесчастную головешку мне зажал…», а затем дверг, перевернув стол, ринулся на собрата, заставляя Вигдис с хохотом слететь с кровати, прячась за друга.

Пока один дверг душил другого сложенной в несколько раз плотной медвежьей шкурой, тонко подвывая, а осиротевший смятый колокольчик из косы опускался на пол, Ульв повернулся к смеющейся Вигдис. Не смог отказать своему любопытству, провел подушечками пальцев по воротнику рубахи, ощущая под ними холод металла, а затем выше, к пульсирующей на тонкой шее венке, к щеке.

– Я знал, что ты и тролля можешь очаровать, но с какой легкостью тебе удалось снискать расположение очерствевшего за тяжелой работой дверга…

Улыбка соскользнула с губ Вигдис, во взгляде появилась печаль, почти нечеловеческая, неприкрытая тоска. Ластясь, она потерлась о его ладонь, а взгляд метнулся за плечо – к пытающемуся выбраться из-под шкуры, что-то гневно орущему Давлину.

– Люди… Боги… Каждый может почувствовать себя одиноким. И в такой час приятно осознать, что тебе готовы протянуть руку, поддержать. Они все глубоко несчастны, Ульв. Восхищаются тем, что заставляют петь сами горы. Но кто-то хоть раз попытался взглянуть на них не как на умелых мастеров, а как на существ, у которых есть волнения, надежды? В каждой саге поется об их талантах. И ни в одной о сути. О душе.

Он понимал. Понимал ее, как никто другой. Потому что в этом тепле кутался и грелся годами, не желая делить ни с кем другим. Не человек, нет. Дверги были правы: Вигдис – настоящее золото.

– Нам пора уходить. Подождем, пока один додушит другого, или сейчас прервем их страдания и отвлечем от жестокой расправы? – Уголок губы приподнялся в усмешке, ладонь со щеки двинулась к виску, перескочила на затылок, игриво взъерошив короткие пряди. – Если мне тебя отдадут, великая соблазнительница…

– О, этого таланта у меня не отнять. – Язвительно фыркнув, Вигдис своевольно дернула головой, тут же приглаживая взъерошенный ежик волос. – Давлин подсказал, что в Железном лесу есть один из корней Иггдрасиля, который ведет к мосту Биврест. Если выйдем следующей ночью, как только последние лучи солнца исчезнут, у нас будет больше шансов. Но, Ульв, я не уверена, что это поможет…

Он прервал ее, не позволил договорить. Просто накрыл губы Вигдис своими. Потому что слышать то, что она собиралась сказать, было выше его сил. Кто угодно мог попытаться украсть его надежду, кто угодно мог рискнуть своим языком, вызывая гнев ульфхеднара… Но не она. Несказанные слова горчили на их языках, когда Вигдис несмело приоткрыла губы, потянувшись к нему навстречу.

Сколько она противилась? Сколько раз отталкивала? И ему бы возрадоваться, что приняла. Не опьяненная в хижине полуслепого старика, не испуганная перед порогом смерти. Нет, Вигдис ответила ему осознанно. Пропуская сквозь тонкие пальцы огненные пряди, мягко выдыхая в его открытый рот, обжигая, опьяняя собственным дыханием. Пока поцелуй из настойчивого обращался чем-то нежным и трепетным.

Никогда раньше Ульв не думал, что подобная почти невинная близость может так пьянить, что губы Вигдис способны сминать, влажно, мягко. Хорошо. Сколько же времени было упущено, сожрано обычными, ничем не примечательными разговорами. Какое упущение. Губы Вигдис созданы для того, чтобы их целовать.

Руки Ульва скользнули на ее талию, прижали к себе плотнее, зубы дразняще прикусили нижнюю губу, и подруга шумно выдохнула, тихим, едва различимым для слуха стоном приподнимая волосы на загривке. Ему бы выкатиться с ней из этой наполненной воплями двергов комнаты, найти другую… Мысли бились внутри головы неподъемными молотами, глушили, он перестал понимать, в каком из миров оказался. Потому что ее пальцы, сжимающие волосы, перебирающие пряди, невесомо скользнули вниз, игриво перескакивая с позвонка на позвонок, ниже, к пояснице. Он почти захлебнулся охватившим возбуждением. Звериным, от которого в иной миг стало бы не по себе. Темным, волчьим, когда готов вгрызться в чужую глотку, если посягнут. Потому что… Мое.

Из горячих, влажных и тягучих мыслей вырвал доносящийся издалека голос Вигдис тут же стыдливо отпрянула, улизнула, прикрывая зацелованные губы и очаровательно краснея.

– …а тебе колокольчик за ухо. Вот и ушла боевая подруга, может, хоть сакс свой вернешь, оскорбленный предательством?

– Так для души и для отростка подруги разные, что мне ее любовь, если у меня б к ней братская была?

Резко стало холодно. Смиренно вздохнув, Ульв прикрыл глаза и уткнулся лбом в холодный камень стены. Внутри еще бурлило, клокотало. Штаны до ужасного сделались тесными, заставляя опустить руку, пытаясь поправить взбунтовавшуюся плоть.

Вдох. Выдох. Видят боги, когда они дойдут до пещер Железного леса, Ульв станет плохим, очень плохим человеком, потому что он услышит свое имя, произнесенное Вигдис так, как он мечтал.

Вдох-выдох. Смущенная Вигдис неловко смеется и что-то отвечает перегавкивающимся двергам, которым выместись бы из комнаты, если уж решили отправляться следующей