Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

железа: широкие плечи, мощная, бычья шея, громадные, словно кузнечные молоты, кулаки. По пепельно-серой коже проскальзывали железные блики, на суровом широком лице удивительно миролюбиво щурились пылающие золотом желтые глаза.

– Не нужно быть Одином, чтобы видеть ход твоих мыслей, Ульв из Асгарда. Эйтри и Давлин рассказали о вашем желании попасть к мосту. И я дал добро. До заката вы наши почетные гости…

Не было в нем высокомерия и блестящего, как дешевая позолота на кубках, величия. Не было задранного вверх подбородка или снисходительного изгиба бровей. Просто пожав плечами, Модсогнир потянулся к волосам, перетянул их в низкий хвост кожаным шнурком. Видно было, что темные альвы отвлекли его от работы – загрубелые мозолистые пальцы оказались перепачканы каменной пылью.

Приподняв уголки губ в улыбке, Ульв с благодарностью склонился, продолжая слишком очевидно рассматривать темного альва.

– Благодарю за оказанную нам честь. Но ты ошибся, владыка чертога, я не рожден в Асгарде.

На мгновение ему показалось, что во взгляде Модсогнира вспыхнуло веселье. На мгновение, после которого Вигдис за спиной закашлялась, сползая по колонне и зажимая дрожащими пальцами губы. И больше Ульв ничего не видел.

Глава 13. Угасание золотого семени

Он считал эту деву беззащитной, слабой, увядающей.

Он помнил ее безумно горящие глаза, когда Вигдис пригнулась, сжимая в руке сакс.

Он возомнил, что сможет переломить ее запястье двумя пальцами, если та воспротивится, не захочет отойти от тела доходящего безродного щенка. Торстейн так свято верил в ее хрупкость, он так сладко представлял ее покорность…

Разъяренная, словно загнанная в угол волчица, она едва не вспорола кожу на его глотке.

Распахивая глаза, конунг с удивлением понял, что солнце палит в зените, а его тело мерно покачивается на телеге.

– Уже пришел в себя? – Обернувшаяся черноволосая женщина окинула его беглым взглядом, мрачно кивая собственным мыслям, а Торстейна пробрала нервная дрожь, опустилась под кожу и свернулась в кишках дурным предчувствием. Каким взглядом она могла окинуть его, если глазницы затянуты нежной тонкой кожей? Отчего он так явно почуял это, уверился, что она видит? – Тогда слушай сагу, сын Одина…

Сначала был дом. Лишь он один. Низкий, темный, пахнущий землей и кровью. Потом была женщина. Воительница, руки которой были созданы для меча и топора, но не для материнских объятий. Насмехались норны или были милостивы боги, но в чреве ее зрела жизнь. И эта жизнь убивала сразу троих. Ее, вытягивая все соки, ее брата, сидящего подле ложа умирающей, и прекрасную богиню Идунн, подарившую мужчине свою любовь.

Тот не молился. Не взывал. Он лишь держал сестру за руку. И было в нем столько боли и печали, что сами боги не могли отвести глаза.

Идунн знала: жизнь смертных коротка, она подобна цветкам на ее яблоне – в одно мгновение лепестки осыпаются, цветы исчезают. Затем на их месте расцветут новые, таков их удел. Но она была хранительницей самой жизни, ее возвращения, возобновления. И впервые она не смогла выдержать чужой боли. Богиня сошла в Мидгард тихо, без света, без жажды полагающихся почестей. Мягкое присутствие, живое понимание. Любовь.

Жизнь смертных коротка, пожалуй, да… Но отчего же так нежно тянуло ее сердце, когда она глядела на разрушенного изнутри мужчину? Склоняясь над ним, она оставила поцелуй на понуро опустившейся макушке. Склоняясь над сестрой, сжала в руке золотой плод, пуская по пальцам сок яблока. Три капли в приоткрытые губы – не для вечной молодости, не для бурлящей силы, нет. Лишь для того, чтобы сохранить увядающую жизнь, позволить лепесткам прекрасного цветка задержаться в этом мире подольше. И те капли скользнули вниз, а вместе с ними незаметно упало и семечко. Маленькое, почти невесомое. Оно не должно было задерживаться в Мидгарде. Но осталось.

И семя не было отвергнуто женским телом, внутри него оно пустило корни. Не в кости или мясо, нет. В маленькую новую жизнь. Баюкая, спасая от невзгод, оно оплело плод в чреве, срослось с его кожей, окрасило волосы, опустилось в сердце. Женщина выжила. Роды были тяжелыми, но первый детский крик был наградой за все страдания. На свет появилась девочка.

И когда норны спустились к ней, завернутой в ткани и материнскую нежность, они не увидели нитей, которые могли бы подхватить. И тогда они начали прясть сами. Для дитя, которого не ждал ни один из девяти миров.

Они плели без благословения, без охоты, они поджимали губы, переплетая нити, нарушающие порядок.

Они создавали судьбу девочки жестко, скупо, вплетая в нее испытания, узлы и развилки. Они карали не ее одну – карали тех, кто переплелся с нею любовью, надеждами и жаждою. Карали детей побратимов, напоминая их отцам, что вмешательство богов в жизнь смертных всегда имеет высокую цену.

Идунн вернулась в свой сад. Без сожаления вышла из дома, оставляя за своей спиною любовь и новое начало.

А девочка росла, теряя золото семени и капли собственной жизни. Росла медленно, хрупко, едва не увядая. Так любая трава пытается зацепиться корнями за камень там, где должна была быть почва. Она росла, не зная, что судьба ее началась не с нити, а с семени. И что предназначение ее – уничтожить жизнь одного из сыновей побратимов.

Ее слова подхватил озверевший ветер, швырнул в лицо, завыл десятками голосов, проклиная и соглашаясь. А Торстейн с трудом протолкнул слюну через, дернулся кадык, когда он попытался продрать глотку коротким смешком.

– И для чего ты мне рассказываешь все это?

– Ты еще не понял? – Повернувшись всем телом, женщина снисходительно улыбнулась, по-птичьи склоняя голову набок. Выскользнули и опустились на колени поводья, а кони продолжали равнодушно брести вперед. – Ты ведь с самого начала о сути своей знал, Торстейн. Не сын ты был конунгу, оттого так легко было прервать его нить. Так с кем же возлегла твоя мать, когда Скегги отправился в дальние походы? Кто грел ее ложе и подарил тебе жизнь?

Знал. Он солгал бы, если б сказал, что не чуял своего родства с великим божеством каждой изнывающей костью. Знал, когда вскидывал голову к небу, встречаясь взглядом с белоглазым вороном. Он слышал речи, предназначенные лишь для его ушей, видел рунные вязи, разукрашивающие собственную кожу во время боя. Всегда знал…

– Один.

И женщина рассмеялась. Громко, так звонко и безудержно, что захотелось сморщиться, зажать уши. Все происходящее неумолимо складывалось в одну неприглядную истину. Живую картину. Торстейн почти услышал в голове короткий щелчок, удар одной мысли о другую: тот, кого он считал безродным щенком, жизнь которого