Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

сказать пять слов, от которых груз на сердце невыносим. Быть может, именно он не дает ей дышать последнее время? Шепот вышел хриплым. Ей совсем не к лицу было это воронье карканье. Как хотелось бы Вигдис, чтобы он запомнил ее иной… На лбу Ульва пролегла глубокая морщинка, губы сжались в бледную полосу, и, боги, как же хорошо она знала этого упрямца, впору расплакаться… На резком выдохе он попытался возразить. Не позволила. Прижала ледяные, посеревшие подушечки пальцев к губам, выдыхая, закашливаясь. В этот раз приступ совсем скверным вышел. Она давилась воздухом, который никак нельзя было протолкнуть в легкие. А Ульв тут же приподнял, обхватил руками, прижимая к груди, баюкая. Его сердце билось испуганно. Как у маленького крольчонка, которого когда-то в детстве они высвободили из силков из-за громогласного позорного рева Вигдис.

Как здорово… Славно, что его сердце сможет биться за двоих.

Нет, ей не было страшно уходить. Было тоскливо. Все внутри сжималось от мысли, что никогда она не возьмет на руки младшего брата, не почувствует тепла материнских объятий, не услышит зычного голоса отца. И не станет его.

– Не надо, Ульв. Давай не будем о тоскливом, ладно? Я не хочу, чтобы ты прошлым жил, у нас ничего кроме неумелой детской дружбы и не было. – Ладонь викинга, трепетно вытирающая ее губы, опала. Сокрушенный, он отрицательно качнул головой, прикрывая глаза и откидывая голову на холодный камень неровной стены. В позвонки наверняка впились острые неровности-зазубрины, но то, что терзало Ульва, было куда более страшным. Глубоким.

– Не ври. И не прощайся, Вигдис. Потому что там, где нет тебя, меня тоже не будет. Отдохнула? – Мышцы ног под нею напряглись, пальцы рук уперлись в пол по обе стороны от бедер, и с шумным выдохом Ульв поднялся одним коротким, злым рывком, успевая подхватить Вигдис до того, как она скатится с него, потеряв равновесие.

Эти дни он отказывался от помощи двергов, нес ее всегда сам. А когда кто-то из темных альвов пытался настоять и протягивал к ней руки, Ульв склабился так, что те, недовольные и хмурые, уступали.

– Погоди, я не…

– Потерпи, нам осталось совсем немного. Я совсем не устал, нужно дойти до моста, мы уже рядом.

Сил спорить не было, Вигдис прикрыла глаза, пряча лицо за с таким трудом поднятыми ладонями.

– Давай я насажусь на твой топор, и мы встретимся в Вальхалле? Два лгуна, может, там из нас вышла бы прекрасная пара.

– Не шути так больше…

Впервые не улыбнулся, не сжалился, поддаваясь на неловкую попытку сгладить острое лезвие болезненного разговора. Не позволил облегчить груз, болтающийся на шее мертвым камнем, мешающий дышать. И она приняла это.

Придал Ульву сил гнев после несостоявшегося прощания или короткий перерыв, но вперед он шагал так пружинисто и стремительно, что мир перед глазами поплыл. Не прояснился он и тогда, когда они нагнали стоящих впереди понурых двергов. Не стал яснее, когда те прощались, неуклюже хлопая Ульва по понурым плечам, говоря что-то вполголоса. И когда викинг шумно выдохнул, не зная, плакать или смеяться, когда перед ними, выбравшимися после крутого подъема горного тоннеля, распростерся широкий сияющий мост, Вигдис простилась с ним. И закрыла глаза. В груди больше не было тесно. Боль отпустила.

Глава 14. Поднимайся с колен, волчонок

Он думал, что чувствовал самую сильную боль, когда в неполные пятнадцать упал со скал, едва не свернув себе шею. Тогда, сидя на песчаном берегу, хрипло дыша и глядя на спокойную водную гладь, Ульв был уверен, что не поднимется – осыпется кровавым мешком перемолотых костей.

Он думал, что чувствовал самую сильную боль, когда впервые на поле боя был ранен, а затем вгрызался в кровавые лоскуты одежды, до синевы перетягивая бедро, чтобы добраться до дома живым.

И как же сильно он ошибался.

Боль телесная была ничем. Она не шла ни в какое сравнение с тем, что он испытал сейчас.

Перед ними раскинулся длинный узкий Биврест, его сияние было таким сильным, что невольно начинали слезиться глаза. Но Ульв их не закрывал – широко распахнутые, они, не мигая, впились в лицо мирно улыбающейся Вигдис. Боги, она не дышала.

– Вигдис… Вигдис! – Он встряхнул ее едва ощутимо, затем сильнее.

Вот же он, Биврест! Открой же глаза, взгляни! Разве не его лучи очерчивают тонкие скулы синим, не пылают на ресницах бордовым? На ее щеку упала первая соленая капля. Ульв хрипло выдохнул. А сердце, казалось, упало вниз, зашлось кровавыми спазмами, сжалось где-то на земле у основания моста. Такое грязное, гниющее, пустое… Что ему мост теперь, что ему жизнь?

Когда-то давным-давно, когда мать рассказывала о том, как сплетены все миры, она понижала голос до зловещего шепота. Делилась тем, что сыну передает отец, а тому его отец и так по вечной цепочке жизни: мост могут пройти лишь боги, человека пламя не пропустит, он не дойдет и до середины – сгорит заживо.

А человек ли он теперь? Если душа его вот, в ладонях. Холодная. Безжизненная.

Ком в глотке стал таким острым, что слова приходилось вырывать с боем. Рваными сипами.

– Я ведь пообещал, что мы пройдем этот мост вместе, моя валькирия. Пообещал же, а? – Ульв горько рассмеялся и сделал первый шаг.

Застонал Биврест, по краям вспыхнуло пламя, облизав кожу.

Следующий шаг. А зелень глаз меркнет, выцветает. Ульв не смотрел вперед, только на нее. На длинные ресницы и едва заметные веснушки. На короткий ежик волос, который так и не успел ему полюбиться.

Она должна была отрастить их в длинные косы, которые он расчесывал бы долгими холодными вечерами. За них под возмущенный писк цеплялась бы орава детишек. Две девочки с ее глазами и его скверным характером. И пара мальчишек… шкодливые, от их проделок хотелось бы биться лбом о стены. Счастливая семья.

Саги о Бивресте не лгали, к середине моста его объяло алое пламя.

Он – отец чудовищ. Жертва порядка. Разрушитель. Необходимое зло.

Он по-своему любил каждого. Извращенно, болезненно. Но любил.

Пропускал сквозь тонкие пальцы мягкую шерсть стремительно растущего щенка, прижимая к себе так, что должны вот-вот захрустеть пока еще тонкие ребра. Гордость. Надежды. Первый сын.

Рожденный, чтобы знать, что тебя боятся с младенчества.

Он ловил тонко шипящего среднего сына за зеленый чешуйчатый хвост. Насмешливо подбрасывал в воздух мясо и рыбу, с изумлением и почти детским восторгом глядя, как стремительно и мощно