Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

Появившийся на свет, чтобы быть всегда вдалеке, всегда в ледяной воде. Ожидая предрешенной участи.

Он с гордостью поднял на руки собственную дочь. Проводил костяшками пальцев по пухлой щеке, целовал в лоб и громко хохотал, когда та пыталась отбрыкиваться. Своевольная с первого своего дня. Прекрасная.

Он боялся надеяться, боялся верить.

Ее не убили. Ее сделали стражем отчаяния и холода.

Его боль копилась, множилась, переливала чашу терпения, грозя опрокинуть, излить на мир весь яд и ненависть. Разве справедливо поступали «достойные», «правящие»?

А теперь последний сын, последний росток увядающей гадины-надежды.

И он бежал. Не было страха, не было боли, столько дней сжимавшей грудь. Чистая ярость и сосредоточенность. Сейчас он бежал наперегонки со временем, со стражем, способным стереть Ульва в пыль, развеять ту по девяти мирам.

Локи бежал, понимая, что все мороки, все лживые воспоминания, которыми он трусливо и трепетно прикрывал их сокровенное, стирает очищающее пламя. И сын, и отец сейчас видели памятные моменты, созданные двумя.

Его Ульв всегда любил шалости, разве удивительно это? Сидя на высокой ели, Локи подбрасывал и ловко ловил шершавую шишку, с озорством поглядывая на возмущенно стрекочущую рядом белку. Рыжехвостая хозяйка расценила его мирное соседствование как вторжение и теперь пыталась взять измором – вдруг у бога от ее писка отвянут уши и он уберется восвояси? Попытайся она укусить – пошла бы на воротник, и оба это прекрасно понимали.

А внизу крадущимся шагом передвигался шестилетний ребенок. Он замирал, поглядывая по сторонам, а затем продолжал движение. И в такие моменты бог чувствовал настоящий азарт. Словно все это было не простым озорством – настоящим сражением. Он уже было занес руку с шишкой, готовясь «поразить» дитя, когда грызун не вынес надругательства над запасами и ринулся прямиком за шиворот, к хищно сведенным лопаткам. Лишь бы не укусил… Пока он, великий разрушитель, сам побратим Одина, молча извивался, пытаясь превратить в лепешку юркнувшего под воротник уродца, маленькие пальцы под громкий визгливый хохот стянули с ноги сапог. И Ульв, его кровь и, простят их все боги, характер, стрелой метнулся в сторону дома. Когда Локи сумел отбиться от белки, возвращаться пришлось, уничижительно шлепая по мхам одной босой ногой. Гордясь и улыбаясь.

Он уже видел проклятый пылающий мост, видел хрупкую фигуру, несущую на руках свою разрушенную любовь. Он слышал, как гулко последними толчками человеческое сердце разносит кровь по тому, что осталось от тела. И его яростный рев сотряс все миры, обрушил снежные горы, заставил взбурлить реки, остановил водопады.

– Ты не должен был уходить! Ты оставил меня! Ты бросил нас!

От первого удара тринадцатилетнего Ульва он увернулся легко, почти играючи. Костяшки еще такого маленького кулака едва задели плечо, а Локи задохнулся от боли. Не от силы, с которым мажущее движение скользнуло по коже, нет. От душевной, терзающей их обоих.

У него был выбор – наблюдать, как расправятся с семьей, с его любимым потомком. Или вернуться. Отринуть человеческое. Вспомнить, кто он такой и где его место. Один был безжалостен, обещая ему суровую расправу тихим уверенным голосом. Боги не спускаются к людям, не живут среди них, не забывают о своем начале. Локи сделал слишком много ошибок за свою вечную жизнь. И теперь вновь нужно напомнить, кто именно должен их исправлять. И он ушел. Ушел, пока Ловиз прижимала к себе давящегося слезами шестилетнего сына. Он так извивался, так выворачивался, протягивая к Локи ладони, что тот с ужасом понимал: Ловиз не удержит. «Отец мой… отец, как без тебя, я молю, не уходи!» Он заставил себя. Тянул за глотку к двери, задыхался, не позволяя себе обернуться. И рассыпался на части, когда, прикрыв глаза, сказал сухое: «Вы мне никогда не были нужны. Я наигрался в человека».

А затем он хрипел и давился собственным ядом, сворачиваясь в узел у корней вековой сосны.

Так для чего он вернулся теперь? Хотел взглянуть на то, каким выросло его дитя, насколько сильно возмужало? Да. Ульв вырос. Ульв возмужал. Но его отчаяние, его боль глушила, сын переплел ее с обидой и яростью, пытался выдавить из себя ненависть. И не ненавидел. Локи знал. Их любовь нерушима, ей нет преград – человеческое ли, божественное. И потому он остановился. Позволил очередному удару достигнуть груди, позволил ребенку все выплеснуть. А затем, когда он стоял на коленях, опустив к земле голову, его обняли сбитые руки сына, испачканные в крови обоих.

«Отец, не могу так. Прости. Простипростипрости…»

Он все бы отдал, чтобы остаться. Отринуть свое естество и стать человеком.

У Бивреста пламя опаляло кожу, съеживало волосы. Слишком разъяренный и голодный мост требовал наказания. Желал забрать то, что считал своим по праву, желал не пропустить. А Локи было глубоко плевать на его жажду и стремления. Пусть катится.

До центра моста он не бежал – летел. Чтобы врезаться в тело сына так, что выбило дух, почти снесло Ульва.

Сколько времени нужно проклятому огню, чтобы утихнуть? Разглядеть на своем пути вечное божество, которое ему положено охранять? Из-за клети ребер вырвалось собственное пламя, само естество, вечная, жалкая, такая ничтожная жизнь. И закрыло сына, держащего полуживую деву, черными крыльями. Боль пронзила, вывернула наизнанку и продрала через зубья несуществующих копий. Локи зарычал, опускаясь следом за Ульвом на колени. Прижимая голову сына к груди, смыкая вокруг него черные клубы, пожираемые алым. Обнимая так, как должен был обнимать всю жизнь. Желая сберечь то, что от них осталось. И он терпел, слыша, как в собственной глотке кровавым месивом булькает крик, чувствуя каждым куском плоти, как жадный огонь пытается достать Ульва, облизывает, вгрызается в крылья. Прижимаясь лбом к рыжему затылку своего сокровища, ощущая, как на глаза накатываются и тут же начинают кипеть злые слезы. Он не мог отступить. Иначе Ульв бы сгорел.

– Ты каждый раз возвращаешься, чтобы сделать мне больнее?

Улыбка стерлась. Мгновение назад абсолютно счастливый после встречи со своей девой, четырнадцатилетний Ульв окаменел. Глаза стали холодными, злыми. А Локи снова чувствовал боль.

Его гордость, его потомок. Он сумел почуять отца даже в густой кроне исполинского дуба. Вскинул вверх безразличное лицо. И Локи трусливо понадеялся, что сын забылся. Перестал чувствовать. Оставил внутри лишь равнодушие.

Не оставил, нет. Стоило божеству соскользнуть с ветви, становясь напротив, и Ульв с хрипом опустился на колени, словно ноги его больше не держали.

– Прекрати меня мучить, во имя всех асов и ванов. Или останься, или заставь забыть, потому что я так больше