Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

забрать будет просто… Конунг не понял, когда его смех взлетел к небесам следом. С нажимом проводя пальцами по лицу, он почти не почуял боли у раненой плоти, не обратил внимания на то, что один глаз его уже ничего не видит.

– Так Ульв из Сваррвика не безроден, он еще один лютый волчонок, а Вигдис…

– Не думай о том, что прошло, шли в Хельхейм свое предназначение. Знаешь, какой был твой удел? Убить его, а затем сдохнуть следом. Как тебе такой стежок норн, а?

Она перемахнула с козел в телегу легко, невесомо. Позволяя Торстейну увидеть тряпье, какое он уже видел когда-то раньше. Там, в священной пещере, пропахшей китовым жиром и кровью. Ему показалось, он вот-вот потеряет рассудок. Слишком много всего, он не успевал. Ни думать, ни дышать, ни чувствовать.

– Зачем ты все это рассказываешь мне? Разве Провидец не должен следовать воле богов, открывая предначертанное лишь тогда, когда ему позволят?

Она наклонилась вперед, хищно затрепетали ноздри.

– А затем, что мою судьбу они сшили еще отвратней. Они лишили меня сына, лишили дома, а когда я попыталась уйти вслед за своей семьей в Вальхаллу и вышла на поле своего последнего боя, отобрали и зрение. Великая милость. Глас богов. Все всегда говорили, что мне это предначертано, а я отворачивалась, пыталась отринуть. Все отобрали, все разрушили. Оставили свернутой под замшелым камнем, заставили жрать подношения, служить. И слушать, слушать, слушать, этому не было ни конца, ни края. Не нравится тебе твоя участь, сын Одина? Так и мне моя не приглянулась. Поэтому ты заставишь их пожалеть… – Глазные яблоки, затянутые кожей, ходили под нею из стороны в сторону, словно пытались достать его, рассмотреть. Торстейн едва сдерживал детский порыв отодвинуться. Нет. Впитывал, каждое слово готов был запоминать. Вслушивался. – Забудь про девчонку, на сколько ее угасающий свет продлил бы твое величие? Сейчас я довезу тебя до границы Железного леса, в котором ты заставишь одну из ведьм донести тебя на суку к мосту Биврест. И ты вернешь то, что должно было стать твоим по праву. Потребуешь вечности, силы, жизни. Ты перевернешь устоявшиеся правила Асгарда, Один не сможет отринуть родную кровь!

Великий отец… Что сильнее сжирало Торстейна? Что откусывало от него кровавый кусок покрупнее? Ярость от того, какой бесславный конец был уготован для него, или злость на то, что он всю жизнь считал себя неправильным, внутри изуродованным? Разве не являлся ему конунг Скегги во снах после его предательства? Разве не он же отвешивал ему тяжелые звенящие пощечины в детстве? Не он учил ударами могучего кулака в отрочестве? Его. Сына самого Одина.

– Как я сумею договориться с ведьмой Железного леса?

– Как ты всегда до сего дня договаривался. Сломай ее силой.

Как же нелепа была ее судьба. На закате собственной жизни Вигдис оказалась лгуньей.

– Не нужно, я могу пойти сама… Все в порядке, правда, Ульв…

Ноги больше ее не держали.

Они шли третью ночь, останавливаясь лишь тогда, когда ульфхеднар, несший ее на руках, тяжело падал на колени, с хрипом загнанного жеребца опуская покрытый бусинами пота лоб на ее голову. Давлин и Эйтри прекратили его увещевать на вторую ночь. Когда Эйтри тихо завел разговор о том, что пора смириться, нужно отпустить и не мучить подругу бесцельным путем, Ульв сцепился с ним в рукопашной драке. Валяясь в грязи и пыли, они награждали друг друга тяжелыми ударами. Эйтри – надеясь вразумить, вбить хоть немного понимания. А Ульв – пытаясь забыться, заставить замолчать всех. И собственное сердце тоже.

Она умирала. Вигдис знала это точно, потому что после пещер двергов приступы стали страшнее, а тело слабее. Словно там, когда дева судорожно цеплялась за гудящие камни пещеры, глядя на рыжую молнию, несущуюся по телу чудовища к шее, она передала ему последние остатки сил. Да даже если бы так и было, Вигдис осталась бы счастлива. Лишь бы он жил…

Ульв не ел, пил на ходу, когда Давлин, неуклюже топая на носках мягких сапог, протягивал к его потрескавшимся бледным губам флягу. На шее крупными толчками пульсировала вздувшаяся артерия. Сколько еще он выдержит?

Она лгунья… Куда боги отправят ее душу?

– Ульв, у меня все болит, давай остановимся хоть ненадолго? Я очень устала.

Еще бы, устала, удобно устроившись на руках возлюбленного. Конечно, Вигдис, именно ты здесь устала.

Он замер как вкопанный. Хрипло выдохнув в прохладный воздух едва заметное облако пара, с сожалением посмотрел вперед – во мрак прохода, кажущегося нескончаемым.

– Эйтри, Давлин, сколько еще нам идти?

– До сегодняшнего полудня, если ты не сдохнешь раньше. – Мрачно покосившись на аккуратно опускающегося с Вигдис на руках воина, Эйтри досадливо сморщился, провел короткими грубыми пальцами сквозь копну черных волос.

Ульв так и не спустил Вигдис с рук – не хотел, чтобы та зябла в холоде. И она устало выдохнула, прислоняясь к ульфхеднару, утыкаясь носом во влажную шею.

– Ты заболеть можешь…

Он не успел ответить – дрожащая, так страшно ослабевшая рука коснулась его щеки, в трепетной ласке скользнула к волосам, и Ульв было открыл рот… Его перебил неловко хмыкнувший Давлин:

– Мы пойдем посмотрим, может, где-то найдем корни деревьев, что-то, чем можно разжечь костер.

– Тебе остатки скудного содержимого черепушки тоннельными сквозняками выдуло? Откуда зде… – Зыркнувший исподлобья Эйтри договорить так и не сумел, собрат бесцеремонно схватил его за воротник, волоча за собой по полу.

Будь у Вигдис больше сил, а в Ульве меньше животного, отчаянного страха, они бы рассмеялись. Слишком запоминающимся был миг: смирившийся с неизбежным темный альв тащился за приятелем по гладкому камню тоннеля, скрестив руки и ноги, напыжившись, словно последний косач[28]. На коварных кочках и буграх его потряхивало и кренило назад, начинал трещать воротник рубахи. Будь та создана не двергской рукой, наверняка крупный лоскут остался бы в руках Давлина, на этом все бы и закончилось.

Когда их шаги и отзвук глухой оплеухи, которой Эйтри отвел душу, стихли, Вигдис горько улыбнулась, поднимая взгляд.

Он смотрел на нее сверху вниз. Как всегда, словно не было перед ним живого трупа, не стали еще больше торчать кости, не поблек короткий ежик волос и не выцвели глаза. Ульв смотрел на нее, как глядят на самое большое и ценное сокровище во всех девяти мирах. С трепетом, восхищением и… надеждой.

Молю, ради всех темных и светлых альвов, не надейся больше, Ульв. Прекрати.

– Они дали нам время попрощаться. – Истина слетела с губ так легко, что ей бы рассмеяться. Как просто