Джозефина вычисляет вероятности - Нова Макби

– Минутку, дедушка.

Я вошла в свою камеру. На мокрой от влаги стене были написаны два иероглифа – «чистое золото». Под ними из трещины сочилось что-то липкое, как живица. На полу гнил огрызок яблока. Я и забыла про него. Теперь по нему ползали черные букашки.

Я провела час на поверхности, и там было тепло. Теперь же меня обдало стылостью лишенного солнца Прэтта, напоминая про месяцы, когда я промерзала до костей. Я взяла кожаную куртку – свою единственную верхнюю одежду. Кожа выцвела и поистрепалась, но не порвалась. Слава богу, я была в куртке, когда меня забрали от Мадам.

Дверь соседней камеры была открыта. Ред лежал на койке, плотно завернувшись в одеяло. Почему он никогда не пытался бежать? Конечно, бежать-то особо некуда. Ворота Прэтта всегда надежно заперты, а лабиринт туннелей настолько обширный, что можно умереть, пытаясь найти выход. Некоторые так и погибли. Ред говорил, что его время придет. А до тех пор он не станет пользоваться своим шансом.

Когда я вошла, Ред смахнул со лба редеющие седые волосы, явно пытаясь скрыть боль и усталость. Теперь он непрерывно кашлял. Казалось, что за один день его тело стареет на целый год. Но его доброта – качество, которое трудно найти в Прэтте, – сияла ярким светом.

– Тебе пора заниматься, – сказал он и сел.

Я сняла куртку и накинула ему на плечи.

Обычные студенты в Штатах могли бы невзлюбить человека, который заставляет их учиться каждую секунду, когда они не заняты чем-то другим, но для меня эти уроки были жизненно важны – и не только как источник академических знаний. Из отдельных фраз Реда я почерпнула больше, чем от любого преподавателя в Стэнфордском университете.

– Я готова.

На час я погрузилась в классический китайский язык и хроники, пересказывая части истории империй Тан и Мин.

Когда мы закончили, Ред велел мне закрыть глаза. Я знала, что он собирается попросить меня сделать. Я набрала полные легкие воздуха и выдохнула.

– Лучи солнца красят мое лицо желтым и оранжевым цветом, – начала я. – Соленый запах океана смешивается с шумом волн. Я иду вперед. Вода холодная. Каждая волна накатывается, пузырится, освежает. Песок между пальцами ног… – Я замолкаю. Провожу руками по лбу и запускаю пальцы в волосы. – Я больше не могу. Что толку притворяться, так я туда все равно не попаду… Дурацкая игра.

– Это твоя игра, – настаивает он, подразумевая игру в чаек. – И это твой дом. Я не хочу, чтобы ты его забыла.

– Нет у меня дома, дедушка. Я никогда не вернусь домой.

– Давай воспроизведем похороны. В прошлый раз ты не сумела закончить. Закрой глаза.

– Да не могу я! Пыталась уже…

Я жалела, что рассказала Реду про игру в чаек. Воображать возвращение домой – это одно, а мысленно хоронить свою семью – совсем другое.

– Все, что я вижу, – это лицо Мары в день моего отъезда. Я не могу произнести ласковые слова, как ты того хочешь.

– Тебе нужно разобраться с этим, если ты хочешь когда-нибудь снова обрести свободу. Давай попробуй еще раз. Вернись к ним. Похорони свою семью и положи этому конец.

– Они уже умерли!

– А ты даже хуже чем мертвая. Лежишь на дне океана горечи, пока на поверхности жизнь идет своим чередом. Можно вернуться назад, если ты научишься плавать.

– Ну дедушка! – воскликнула я. Не из упрямства, а от боли. Мысль о семье колола сердце. Я хотела поговорить с ними, отпустить их, как и велел Ред, но невольно думала, что потеряла свой шанс. Я никогда их не увижу. Я закрыла лицо руками, сдерживая режущие глаза слезы. – Они умерли.

– Ну-ну, будет! В твоей боли есть и любовь. А любовь всегда сильнее боли. Не позволяй им уйти таким образом. Прости их и похорони, пусть покоятся с миром, и тогда в мире и прощении ты возродишься.

Я подняла голову.

– А сейчас, – с надеждой произнес он, – готова попробовать снова?

– Да.

Моя голова упала на его плечо. Одна за другой по холодным щекам стекали горячие слезы, когда я пыталась, следуя указаниям Реда, вернуться в счастливые воспоминания. Вскоре мне это удалось, я оказалась на пляже с Марой, я смеялась и начала с ней разговаривать.

* * *

Через три месяца мое имя знал весь Прэтт. Ну, не совсем мое имя. Кто-то называл меня Восемь-Восемь или Восьмерка, кто-то – лаовай, но все знали, кто я, и уважали меня. Мои волосы, когда-то осветленные по прихоти Мадам, давно вернули себе каштановый цвет. Местные обитатели забыли, что у меня белая кожа и что было время, когда я совсем не понимала китайский, не говоря уж про многочисленные диалекты. И что гораздо важнее, я познакомилась с местными.

Никто, кроме Короля и Реда, понятия не имел, кто я на самом деле. Приятно было стать уважаемым человеком, но я постоянно чувствовала себя виноватой за помощь Королю – особенно зная, что он занимался девочками для Мадам. Я бы отдала что угодно, лишь бы искупить все то зло, которое сама же помогала творить. Ред был убежден, что такой шанс у меня появится.

– Начинай сверху, – сказал Ред, разметив стены мелом.

Перед глазами все расплывалось. Обычно я выполняю указания Реда, но сегодня не могла. Я только что видела, как Король спокойно ушел со ста тысячами евро – после трех взяток, двух вымогательств, одной кровавой драки и нарушив бог весть сколько законов.

– У меня от мыслей голова распухла.

– Что случилось, внученька?

– Деньги. Я их ненавижу. – Я почти выплевывала слова. – Почему я не родилась идиоткой? Тогда не попала бы сюда. Сестра не испытывала бы ненависти ко мне. Папа любил бы меня такой, какая я есть. Не пришлось бы помогать контрабандистам провозить людей по всему миру. Я бы жила и умерла незаметно и была бы счастлива. Была бы невинна.

Ред откинулся назад.

– Если ешь мед…

– Дедушка, вот только не надо еще одну идиому! – перебила его я.

– Это не идиома. Я пытаюсь тебя кое-чему научить. – Он снова сделал попытку сесть, но сил не хватило; я помогла ему. – Деньги – это не добро и не зло. Они нейтральны. Могут накормить голодных, а могут угнетать их. Люди бывают добрыми или злыми, щедрыми или жадными. Деньги соблазняют всех, но каждый должен их покорить. Где начинается щедрость – здесь? – Он сунул руку в карман. – Или здесь? – Постучал себя по груди. – Правильно! Если ее нет в сердце, то и в кармане не будет,