Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3 - Жоубао Бучи Жоу

самоуважение в нем всегда были намного сильнее и острее, чем у других людей, и такие чувства, как доброе отношение к другим, любовь или привязанность, он считал чем-то постыдными. За годы нелегкой жизни под натиском дождя и ветра он привык быть один и превратился в высокое раскидистое дерево, чья крона доставала почти до небес.

Это огромное дерево не было похоже ни на легкомысленные цветы, которые своим видом трогают людей за душу, ни на тонкие вьющиеся лианы, что так красиво колышутся на ветру. Оно просто с торжественным, степенным видом стояло в тишине у дороги, безмолвно предлагая путникам укрыться от непогоды у его крепкого, надежного ствола либо насладиться прохладой в тени у его корней.

Наверное, все из-за того, что дерево и впрямь выросло чересчур высоким и раскидистым. Лишь нарочно задрав голову, люди бы смогли осознать: ого, оказывается, эту восхитительную тень отбрасывает столь прекрасное дерево!

Однако никто из путников, проходивших мимо дерева сплошным потоком, так и не запрокинул голову, ни один не заметил его существования.

Людям гораздо проще смотреть на вещи, которые ниже или вровень с ними. Постепенно дерево привыкло к этому и стало воспринимать все как данность.

На самом деле никто в мире не рождается для того, чтобы всю жизнь от кого-то зависеть. И никто не рождается, чтобы стать тем, от кого всю жизнь будут зависеть все остальные.

Просто те, кто привык всегда цепляться за сильных, со временем становятся все более обаятельными, мягкими и кроткими. Даже имея гибкий характер, они, неспособные держаться прямо без опоры, умеют подчинять себе других с помощью лести, заискивания и сладких речей.

Существуют люди и другого типа, к которому относился Чу Ваньнин. Такие как деревья, что растут, пробиваясь сквозь горную породу, они привыкают служить опорой для окружающих. Такие люди с годами становятся только тверже, крепче, пока их тела, как и сердца, окончательно не превратятся в железные. Они утверждаются в мысли, что люди вокруг них слабы и беспомощны; они постоянно наблюдают за тем, как те, раболепствуя, униженно ползают в пыли, и поэтому сами дают себе зарок ни при каких условиях не проявлять ни капли слабости.

«Железные» люди никогда не снимают боевых доспехов и не расстаются с мечом. Они всегда настороже, всегда готовы вступить в бой, всегда тверды и неуязвимы и искренне не понимают, зачем вообще существуют такие вещи, как нежность и ласка. С течением времени они будто начисто забывают о том, что на самом деле все люди с рождения обладают способностью любить и привязываться, что они могут сегодня быть тверже скалы, а завтра – полностью размякнуть. Что в детстве все одинаково могут и плакать, и смеяться, что, упав, могут подняться самостоятельно, а могут и захотеть, чтобы им помогла встать пара чьих-то сильных и надежных рук.

Возможно, когда-то и Чу Ваньнин ждал, что кто-то придет и поможет ему подняться. Однако ни в первый, ни во второй, ни в десятый раз никто так и не явился, и мало-помалу он привык разочаровываться. И когда кто-то наконец пришел, чтобы помочь ему, Чу Ваньнин уже был твердо уверен, что в этом нет никакой необходимости, и вдобавок ощущал себя опозоренным.

«Я же просто упал, а не сломал ногу, к чему эта притворная забота?» – думает такой человек с толстой броней.

А что, если нога все-таки сломана? Тогда он думает: «Ну так я же просто сломал ногу, а не умер, к чему эта притворная забота?»

Ну а если он все-таки умрет? Тогда станет призраком и подумает вот что: «Эх, ну я ведь уже умер, что тут обсуждать. Не надо мне вашей притворной заботы».

Эти люди старательно отвергают «притворство» тех, кто слабее них, и незаметно для себя попадают в ловушку другого «притворства»: начинают страдать от болезни раздутой гордости, которую уже не излечить.

Сейчас Мо Жань как раз и глядел на неизлечимо больного человека перед собой и ждал, что же тот ему ответит.

Однако Чу Ваньнин ничего не сказал. Только поджал губы и спокойно опустил ложку.

Он был очень сильно расстроен.

После долгого молчания Чу Ваньнин поднялся со скамьи и сказал:

– Попробуй прочитать заклинание еще раз. Я хочу попасть внутрь фонаря призыва души.

– Э-э-э… – Мо Жань поначалу обомлел, а потом улыбнулся. – Фонарь что, похож на ракушку, в которую можно спрятаться, когда от смущения хочется провалиться под землю?

Чу Ваньнин раздраженно всплеснул рукавами.

– Смущения? Ну-ка, расскажи мне поподробнее, что именно должно было меня смутить!

– Разумеется, вы смущены, потому что…

Чу Ваньнин никак не ожидал, что его бесстыжий ученик и впрямь кинется объяснять. Словно уколотый иглой в мягкое место, он тут же с возмущением перебил:

– Закрой рот!

– …потому что на самом деле вы очень хорошо ко мне относитесь.

Чу Ваньнин так и онемел.

Мо Жань тоже поднялся со скамьи. Тусклый месяц выглянул из-за пелены плывущих по небу загробного мира алых туч, и его свет одеялом белого инея укрыл землю, ярко озарив лицо юноши. Улыбка исчезла с его лица; теперь он был серьезен как никогда.

– Учитель, я знаю, что вы очень хорошо ко мне относитесь. Не знаю, вспомните ли вы то, что я сейчас скажу, когда вернетесь в мир живых, но… В общем, я хочу сказать, что отныне вы один из самых важных людей в моей жизни. В прошлом ваш ученик наделал кучу глупостей. У него был лучший на свете учитель, а он его ненавидел и за это сейчас себя ругает.

Чу Ваньнин молча смотрел на него.

– Учитель – самый, самый лучший учитель, – продолжал Мо Жань. – А его ученик – самый, самый ужасный из учеников.

Поначалу Чу Ваньнину было как-то не по себе, но все изменилось, когда он услышал, как Мо Жань старательно и довольно косноязычно пытался выразить свои мысли. Его нехитрые фразы, составленные из повторяющихся слов, звучали смешно и неуклюже.

Чу Ваньнин терпел-терпел, но в итоге не выдержал и едва заметно улыбнулся.

– Вот именно, учитель – самый, самый лучший учитель, а его ученик – самый, самый ужасный из учеников, – кивнув, повторил он. – Наконец-то ты научился трезво себя оценивать.

Чу Ваньнин никогда не был жадным. Он отдавал другим много душевных сил, а сам требовал от людей очень мало.

Когда дело касалось чувств, выяснялось, что он гол как сокол, сам до ужаса беден, но он никогда не стал бы выпрашивать у ближнего, как милостыню, человеческого тепла.

Когда же кто-то взял и по доброте душевной