Рассвет и лед - Хелен Мерелль

Я не могу найти ни одного текста песни, записанного Сунилик, но откладываю все, что хоть как-то связано с ней или Януком. В моем сердце все еще теплится надежда отыскать хотя бы одного приятеля или родственника, у которых они могли остановиться.

Спустя три часа вибрация телефона отвлекает меня от поисков. Спина ужасно затекла, а руки покрылись пылью. Элли, второй пилот вертолета, сообщает, что бабушка Сисси умерла во сне накануне вечером. Ее семья хотела бы узнать, не желаю ли я принять участие в прощальной церемонии.

Я долго думаю, прежде чем ответить. Мне еще никогда не доводилось проводить подобные ритуалы в одиночку, хотя в теории я знаю, как это делается. Обычно Атак сопровождает меня, но сейчас здоровье просто не позволит ему отправиться в Кууммиут. Поэтому семье Сисси придется довольствоваться мной… Я постараюсь не очень сильно заикаться.

Я быстро набираю ответ, выражаю соболезнования и задаю несколько вопросов, а затем прибираюсь в гостиной. Самая интересная находка за сегодня – старая металлическая жестянка из-под печенья с вмятинами. В ней около двадцати фотографий и пара блокнотов, исписанных мелким, похожим на женский почерком.

* * *

Я вежливо стучусь в дом матери, словно гость.

С каких пор ты стучишься в собственный дом?

Несколько лет назад начала. Точно не помню. Я бы просто не смогла без предупреждения распахнуть дверь, как будто это и вправду мой дом. Это грустно и горько, но я отмахиваюсь от этих чувств и улыбаюсь, когда мама открывает дверь.

– Проходи, – говорит она. – Ты опоздала. Лори только что ушла. Но она оставила печенье с корицей. Оно очень вкусное, тебе должно понравиться.

Я послушно следую в крошечную гостиную. В соответствии с правилами мы обмениваемся любезностями и светскими беседами, прежде чем приступить к делу.

– Ты слышала, что Янук и Сунилик исчезли?

Мама кивает. Слухи быстро распространились по деревне. Я рассказываю, что мне удалось узнать и о своих безуспешных поисках. Наконец, достав пачку фотографий, найденных у Атака, я показываю их матери.

– Я пытаюсь узнать о них как можно больше. Все, что сможешь вспомнить. Старые знакомые, с которыми они могли связаться, места, где они бывали…

– Я хорошо знаю Сунилик, – говорит мама, указывая на некоторые фото. – Только посмотри на ее наряд! Великолепная работа!

О традиционной одежде инуитов она может говорить без конца.

– Ее одежда – настоящее произведение искусства. Она использует только наши древние инструменты: капутак для прокалывания шкур, высушенные сухожилия вместо ниток. Сунилик даже краски сама делает из цветов ракитника и огненной травы[45].

Мама показывает на свою корзину с разноцветными бобинами, пластиковыми бусинами и швейными иглами.

– Я пошла по легкому пути, – с сожалением признается она. – Но Сунилик обожает шить так, как ее научила бабушка. Мол, дух старухи рассердится, если она изменит свой метод.

– Ее семья живет на западном побережье, да? Она что-нибудь о них рассказывала?

– В основном мы говорили о шитье. Но думаю, она уже много лет не была в родном доме.

– А что насчет Янука? О нем ты что-нибудь знаешь?

Мама тоже не очень любит говорить о Куниторнааках…

– Без Сунилик он бы давно сгинул, – наконец заявляет она. – Янук…

Будто подыскивая подходящие слова, мама указывает в сторону берега. Через полуоткрытое окно доносится голос Мики и лай его собак.

– Ты когда-нибудь слышала, как Мики рассказывает о своей упряжке? Чтобы сдвинуть сани с места, нужны сильные собаки, однако куда важнее иметь опытного погонщика, который сможет совладать с ними. Вот кем была Сунилик для Янука.

Я передаю маме еще несколько фотографий. На этот раз она смотрит на них с еще большей неохотой. Большинство сделаны на праздниках в Унгатаа.

На одном из них Сунилик с сияющей улыбкой обнимает стройного молодого человека с темными волосами. Он не слишком привлекателен, с острым, словно клюв, носом, но улыбается жене нежно и ласково. Слева от него стоит такой же высокий мужчина, чье лицо наполовину скрыто краем фотографии. В его длинные волосы вплетены осколки слоновых костей и зубов на манер традиционных причесок шаманов.

Я не обращала особого внимания на это фото, пока не увидела мамины глаза, полные отвращения. Теперь-то все ясно. Я присмотрелась к тем, кто был на нем запечатлен, и посмотрела на дату, когда была сделана фотография: около двадцати лет назад.

– Это ведь собрание шаманов, да?

Мама кивает и отворачивается, якобы поглощенная изучением блокнота.

– Похоже, это праздник в честь Янука. Он тогда как раз закончил обучаться шаманизму. Я там… была. Помню все эти традиционные наряды. Такие теплые и тяжелые!

Человек, стоящий рядом с Януком, должно быть, его наставник. Это точно не дедушка и не Якон. Его легко узнать по телосложению, похожему на бочку. И однозначно не старый и сгорбленный Якунгуак.

Но в здешних краях был еще один сильный и прославленный шаман, принадлежавший к той же семье, что и Янук. Я никогда не задумывалась об этом.

– Янук был учеником моего отца? Это он на фото.

– Изгнанный, – поправила мама. На днях мы уже говорили о брате, поэтому я просто не могу давить на нее еще больше.

Этот решительный тон мне знаком, поэтому спорить бессмысленно.

– Я заберу снимки. Они принадлежат Атаку.

– Верни их ему! Не хочу, чтобы это было в моем доме!

Мама складывает фотографии в жестяную банку и возвращается к вышивке, нервно вонзив иглу в тунику. Что ж, все ясно.

– Спасибо за помощь, мам.

Она коротко кивает на прощание. Я возвращаюсь и аккуратно убираю фотографии в верхний ящик комода. Но снимок с Януком и отцом все же решаю показать Атаку.

Их с друзьями игра уже подошла к концу, и, похоже, дедушка выиграл, потому что у него хорошее настроение. Ему хватает одного взгляда на пожелтевшее фото, чтобы подтвердить мою гипотезу.

– Разумеется, Янука обучал родственник. У каждой семьи есть свои традиции, шаманы не любят раскрывать их посторонним. Но как это связано с его исчезновением?

Я в недоумении смотрю на фотографию. И правда, как тот факт, что Янук был учеником моего отца двадцать лет назад, объясняет его исчезновение?

– Ты прав, никакой связи. Просто… мне никто не рассказывал про отца. Он тоже исчез.

– Изгнанный, – поправляет дедушка. – Его изгнали, память о нем стерта. Никакого отношения к делу это не имеет.

Я киваю. Слова Атака вызывают смутное чувство головокружения. Будто я иду по трескающемуся льду, а темный омут