Ослепительный зверь - Наталья Владимировна Резанова

– всяческие модели разнообразных монстров. Потому что никакие тираннозавры с игуанодонами, выставленные в Большом ярмарочном доме или новом здании цирка, не производили такого впечатления, как фигура, распростершая крылья здесь, в пропастях земли. Фигура, чьи отражения бесконечно повторялись в черных каменных зеркалах, из-за чего казалось, что зал бесконечен и заполнен чудовищами.

Мамаша с сыном тихо взвизгнули в унисон, мужчины засопели, старая шахтерка пробормотала что-то вроде: «как есть Великий Нетопырь».

Это, разумеется, не был нетопырь. Это был ящер – широко раскинувший огромные кожистые крылья и скалящий зубастую пасть. Но местным жителям – и тем, кто под руководством попов и парторгов резал петухов и баранов в штольнях, и тем, кто до них сбрасывал в провалы пещер трупы случайных путников, а может, и не случайных, было недосуг разбираться. Костров знал, что это реплика – всего лишь реплика… но он также знал, что такое симпатическая магия и на что она способна. Даже то пугало из бумаги и папье-маше, что запускали во время фольклорного праздника, было опасно, и понадобилось много сил, чтобы отвести его влияние, а этот, приманивший к себе столько народу…

И как только эта мысль посетила его, свет в зале погас. Костров ожидал услышать крики и ругань своих спутников, но не услышал ничего. А через миг свет загорелся снова… нет, это был не свет, а то, что именуют «слепящая тьма». Костров мог видеть в подобной тьме, но с большим трудом – столь сильным, что мерещилось, будто очертания ящера посреди пещеры расплываются, а зубастые челюсти движутся.

Потом он услышал голос. И точно знал, что этот голос из всех присутствующих слышит только он.

– Ты пришел, тот, что от народа Коня. Вы решили склониться предо мной?

– Нет, – Костров сглотнул. – И народ Коня, и народ Медведя, даже народ Пчелы – все против тебя. Как всегда.

– Вы глупы. И смертны. А я вечен.

– Ты всего лишь чучело.

– Я говорю с тобой через эту фигуру, потому что, если бы ты увидел меня воочию, умер бы от страха.

– Те, кто были до меня, видели тебя и изгоняли тебя.

– Теперь у вас нет сил. Иные даже хотят заемных сил. Вот почему я позвал тебя. Знай – всё, что под землей – мое, и все – мои. Те, кто забывает об этом, пожалеют. Пусть не пытаются призвать ходящих по моему царству.

Он знает. Знает о замыслах Шмальц и об ее желании призвать всем-зверям-зверя. Откуда? Впрочем, дурацкий вопрос.

Голос меж тем перестал звучать. Да он, собственно, и не звучал нигде, кроме как в сознании Кострова, и потому директор музея не мог определить, каким он был. Ящер не может говорить, его пасть и голосовые связки не приспособлены для этого. Он использует чужие голоса, человеческие. И Кострову казалось, что там был не один голос, а множество, слитых воедино. О нет, не хор, в котором можно различить разные голоса. Один – из многих. Голоса тех, кого бросали в пещеры? Или призывавших Нетопыря шаманов?

– Эй, милок, ты что задумался? – сухонькая лапка легла ему на плечо. – Народ наружу идет, а ты тут стоишь. Было б на что любоваться, тьфу!

Это была старушка-шахтерка. Никто в зале не заметил смены освещения – да и была ли она? И уж тем более не слышал разговора ящера с Костровым. Они получили дозу страха, за которую платили деньги, и теперь с чистой совестью шли за Зозулей. Который приговаривал:

– Подтягиваемся, подтягиваемся, не задерживаемся!

– А не страшно было, бабушка? – спросил Костров, продвигаясь следом за старушкой. – Вы ж в те времена работали, когда… – он не сразу сумел сформулировать, – люди много чего помнили. Вот жертвы эти…

– А чего бояться, милый? Он же не настоящий. Похож на того, как рассказывали – сама я не видала, врать не буду, но слышала. Похож, верно. А все же годен лишь на то, чтоб городских пугать. А жертвы-то что? В те времена люди в шахтах работали, и если кровушки ему не поднести, Нетопырь на людей кидаться бы стал. А сейчас работы нет, людей нет. – Экскурсантов она, очевидно, за людей не считала. – Он, наверное, с голодухи издох.

То, о чем говорила бабка, некоторым образом напоминало Кострову их беседу с Катериной. Но не только.

Кровь… Подземные жилы… Все, что под землей, принадлежит Идемевзю… заповедник рукокрылых и особые методы борьбы с хищниками семейства куньих, охота на которых запрещена…

Что ж, Золтан обещал дождаться его.

И шаман сдержал обещание. Костров увидел его, не возвращаясь в здание музейчика. Золтан вышел на парковку и о чем-то договаривался с Джабраилом. Егерь внимательно слушал. Когда Золтан повернулся к Кострову, то улыбнулся, и улыбка его Кострову не понравилась. Он знал, он определенно знал.

– Садитесь, – сказал Золтан, – мы подбросим вас до Елани.

Костров молча поместился в квадроцикл.

День перевалил на вторую половину, и жара несколько спала. Но было по-прежнему душно. Поднявшись наверх, экскурсанты вернули казенную одежду – Зозуля бдил, чтоб ничего не утащили в качестве сувенира, наш народ на такое мастак. Интересно, на чем приезжала и будет уезжать старушка? У остальных скорее всего собственные машины, а она на автовладелицу не похожа. Экскурсионные автобусы сейчас не ходят… Впрочем, неважно.

Одежда из-за духоты липла к телу, из-за перепада температур начала ныть голова, и это ощущение усиливалось при тарахтении квадроцикла. Черт, эта таратайка словно нарочно приспособлена, чтоб невозможно было поговорить.

Но вряд ли Золтан удержится от того, чтобы задать вопрос. Нужно же покрасоваться.

Костров не ошибся. Когда они достигли Елани и миновали простиравший длань монумент вождя, Золтан велел егерю притормозить.

– Я хочу показать вам еще одну местную достопримечательность, – сказал он.

Костров не стал возражать. В любом случае, до площади, где должен был ждать Семен, не более десяти минут ходу.

Они миновали переулок между густо заросшими палисадниками и вышли на пятачок перед типовой для учебного заведения прошлого века постройкой, теперь совершенно обветшавшей. Окна, впрочем, были целы, а двери не заколочены.

Перед зданием высился еще один памятник – что-то слишком много их сегодня. В отличие от вполне ухоженного Ильича этот монумент пребывал в плачевном состоянии. Изображал топорно – во всех смыслах – сработанную женскую фигуру, облаченную во что-то наподобие хитона. Обилие трещин придавало одеянию вид узорного. Черты лица ее почти стерлись, и она воздымала вверх единственную руку. Вторая отвалилась, из плеча торчал заржавленный железный штырь.

– Официально считается, что это памятник отечественной науке, – пояснил Золтан. – Раньше здесь был горнодобывающий техникум, перед ним эту тетку и водрузили. В руках она держала не то модель атома, не то ракету, не знаю, я не застал. А когда шахты закрылись, учиться стало некому. Какое-то время в