Книга Паучихи - Рика Иволка

Сидя на бревне у горящего очага, Алактир осторожно прощупывал свою ногу. В обиталище Сатира мало что изменилось с тех пор, как они с Кади ушли… сбежали. Разве что костяных фигурок на алтаре Оленя стало больше. Постамент из пня старого дуба, олений череп с широко раскинутыми рогами, похожими на крылья. Потушенные ветром лучины, сухие травы, шелестящие на сквозняке. И сотни крошечных глаз, вырезанных в костях, устремленные прямо на Алака. Фигурки отдаленно напоминали силуэт маленькой девочки с рогами. Видно, он много молился за нее все эти годы.

Из большого лоскутного шатра, сшитого из буйволовых шкур, доносились приглушенные стоны. Ящерка ходил вокруг него, беспокойно подметая хвостом землю. Козы в загоне притихли, хотя до того орали, как будто увидели волка. Особенно крупный черный самец с рыжей бородкой. Его здоровенные рога и сейчас торчали поверх белых лоснящихся спин самок, и смотрел этот козел на Алака так же недобро, как и его хозяин. Два черных бревнышка, утопающие в жидком золоте, – вот такие глаза.

Тревожная тут тишина.

– Не суетись, – сказал Алак Ящерке. – Старик знает свое дело.

Ящерка быстро задвигал руками, и Алактир подумал, что обладай этот мальчик нормальной речью, то наверняка тараторил бы как трещотка: «Ты не боишься? Умрет она – умрешь и ты».

Не боится? Еще как боится, но его страх сейчас ничем не поможет ни Сатиру, ни бедной альвийке. Он сделал все, что мог, остальное – за богами, какие бы ни пришли им сейчас на помощь.

– Можешь глянуть? – Алак указал на свою ногу. Парня надо чем-то занять, пока он от тревоги не отгрыз себе хвост. Ящерицы же так делают?

Пальцы у него были холодные, гибкие и осторожные, прикасались невесомо, как травинка к голому заду, когда сел справлять нужду посреди леса. Но Алактир все равно морщился от боли. Голень ближе к щиколотке, где ее зажали дуги капкана, уже синела, наступать этой ногой было больно, но, кажется, обошлось без перелома и разрыва кровеносных тканей. Отделался испугом и воспоминаниями о рабстве у альвов. Неприятно попадать в капкан. Так себя чувствуют волки? А рыба, которую он так любил ловить руками, чувствовала что-то похожее? А чувствуют ли рыбы вообще?

Дивные вопросы приходят в голову, когда тревожишься, дивные.

Стоны альвийки вдруг стихли вместе с ветром. Ящерка поднял голову, будто его кто-то позвал. В шатре что-то зашуршало, потом из-под полога, пригнувшись, вышел друид. Весь в поту, бледнее обычного. В руке у него болтался кристалл, снова прозрачный, как вода в горном ручье. Вся тьма ушла обратно в Малврае, хорошо это или плохо. Когда Сатир бросил амулет причастия на камень и раздавил копытом, Алак болезненно поморщился, словно то была его многострадальная нога. Жаль, кристалл еще мог бы им пригодиться.

Ящерка осторожно поднялся и подошел к друиду, выставив ладони, как попрошайка. Удивительно, но Сатир понял его жест.

– Можешь пойти к ней. Но не жди, что ответит. Еще не в себе.

Мальчик скользнул за полог шатра, не успел друид договорить. Потом старик перевел хмурый взгляд на Алактира. Алактир улыбнулся ему и громко сглотнул.

– Стало быть, этот мальчик использовал магию перемещения?

Алак «угукнул», присосавшись к меху с козьим молоком, пока Сатир накладывал на его ногу какую-то горько пахнущую траву и перевязывал шерстяной повязкой.

– Хм… давно не сталкивался с таким древним колдовством. Да и с детьми мертвого Змея.

– Да… – Алак оторвался от меха, выдыхая и утирая губы рукавом. – Я тоже. Даже мы с… с Кади редко таких встречали, когда создавали убежище для божественных. Один-два. И мутации слабые. Только глаза. Или только хвост. Или пара пятен на теле, которые легко скрывались одеждой. Им легче всех было затеряться среди обычных людей, возможно, потому они к нам и не шли особо. И так справлялись.

– Кади-и-и… – Сатир прогудел ее имя в рог своей гортани, как слово-заклинание. Очень печальное заклинание.

Алактир виновато поморщился, откладывая мех. Кади ушла с ним сама, добровольно, но он все равно чувствовал себя распоследним мерзавцем, глядя на тоскующего старика.

Сатир был одинок с самого своего детства. Слишком сильно отличался от простых людей даже на фоне других божественных – высокий, если не сказать гигантский, рост, козлиные рога, ноги с копытами в густой шерсти. Он годами жил в горах, как сыч, разводя коз, строгая фигурки из костей да шлифуя свой друидический талант. А потом у него появилась Кади.

Испуганные родители бросили ее в лесу, надеясь, что малютку с рожками от нелегкой судьбы еретички избавит какой-нибудь голодный волк или медведь-шатун, но Кади подобрал Сатир. У малявки было два крошечных рога, и старик решил – это судьба, сам Бог-Олень за верную службу послал ему дитя, чтоб скверный дед не сдох совсем уж одиноким. А потом его малютка притащила в дом раненую чайку, и та, вылечившись, унесла Кади из родительского гнезда, снова обрекая старика на одиночество. Не удивительно, что он так возненавидел Алактира. Любой бы возненавидел.

– Ты не слышал о ней что-нибудь? – решился Алак.

Сатир вгляделся в его лицо.

– Я думал, ты мне расскажешь…

«Еще один сложный разговор».

Алактир инстинктивно поджал под себя ногу, когда старик ее отпустил, закончив с перевязкой.

– Так вышло… – Ладно, хватит бояться, будто ты не сын Пастыря! – Так вышло, что мы не виделись довольно давно. Я попал в плен… Нет-нет, без Кади! С ней все было в порядке, я точно знаю… а потом… Говорят, она теперь зовется Косулей. А еще ее разыскивают искоренители.

Сатир медленно поднялся во весь свой рост, не сводя хмурого взгляда с Алактира.

Что ж, пора, пожалуй, признать…

– В этом есть и моя вина, – произнес он не без труда. – Мне не стоило ввязывать ее во все это.

– Да, не стоило, – отрезал старик. – Теперь живи с этой виной. Как я живу с ненавистью. Молись, чтобы девочка оставалась в живых. Потому что, если она умрет… Мне уже будет незачем беречь тебя от своей ярости.

Алак твердо кивнул.

– Если она пострадает из-за меня, я сам приду под твой удар.

Сатир взял мех с молоком и приложился к нему, утоляя жажду, а потом тоже сел на бревно рядом со своим врагом и устало бросил голодному костру еще пару веток. В шатре тихонько стрекотал Ящерка, будто бы напевал спящей принцессе какую-то песенку. И все же Алак немного сомневался, что старику