И мы сгорим - Александра Рау

Опустив голову, Пэйдж просто кивнула, позволяя ей уйти. Ощущалась некая незавершенность, будто обещание Наоми ничем не подтверждено – любой договор полагалось скреплять каким-то ритуалом, даже самым условным, – и потому Наоми сама сделала несколько шагов навстречу, чтобы заключить Пэйдж в объятия. Весьма странное ощущение. Не считая Флоренс, захваченную панической атакой, Наоми давно никого не обнимала по своей воле. Мгновение замешательства, и… Пэйдж обвила руками талию Наоми, шепча тихое «спасибо».

– Тебя обнимать не буду, – предупредила Наоми, глядя на Адама, и тот поднял руки, намекая, что и не претендовал на это.

Уже в своей комнате Наоми вспомнила о телефоне и вновь проверила уведомления. Дух захватило, едва стоило увидеть значок нового сообщения, и она даже нарочно потянула время, сначала сходив умыться и переодеться, а затем как бы невзначай посмотрев на вид за окном. Ее волновал сам факт того, что Рен ей ответил. Даже сообщение, что она написала, перестало казаться таким дурацким – все же все они звери, и вряд ли Рен воспримет это как издевку. Волнение, приятное, как волна, что накатывает на тело и чуть покалывает изнутри.

Она открыла сообщение.

И это оказались совсем не те эмоции, которые Наоми надеялась испытать.

Мисс Аронсон, вы вовремя. Мне кажется, скоро вас снова вызовут на допрос. Пожалуйста, как только это случится, сразу же позвоните мне и не спускайтесь в допросную, пока я не приду, чтобы вас сопроводить. Это важно.

Глава 20. Рен

«Ку-ку».

Рен смотрел на экран телефона, пытаясь не улыбаться, но уголки губ против его воли тянулись к самым ушам. Действительно написала. Наверное, долго собиралась с мыслями, чтобы переступить через гордость.

Не думал он, что это так поднимет его прилипшее ко дну настроение.

И тебе доброе утро

Близилось занятие по искусствоведению, на котором Рен обещал выступить с докладом по прерафаэлитам, и потому телефон он отложил, не дождавшись ответа. В столовую на завтрак он не успел, потому что пытался привести в порядок опухшее лицо. В ход пошло все – от кусочков льда, отколотых со стенок их мини-холодильника, до уходовых средств, купленных им когда-то и навеки забытых. Рен хотел забыть, что испытал после прочтения того письма. Пусть для этого и придется вновь надеть маску, спрятать свою боль так глубоко, чтобы и самому до нее не дотянуться, – он искренне считал, что так всем будет лучше. Он должен натянуть улыбку. Хорошо учиться. Быть преданным другом.

Замирание сердца при виде сообщений, полученных от некой Наоми Аронсон, правда, в план не входил, и как с этим справиться, Рен пока что не знал.

В кабинет он пришел чуть заранее, чтобы загрузить презентацию и видеоматериалы из образовательных программ на общий компьютер, и потому всех пришедших встречал приветственным кивком. Мистер Тейт пришел одним из последних и, чтобы не мешать докладу, занял парту Рена. А следом за ним вошла Наоми – и все взгляды в очередной раз метнулись к ней, пусть и чисто рефлекторно. Новый цвет волос делал ее такой… другой. Как будто прежний красный придавал дерзости и ярости, кричал: «Не подходи!», а фиолетовый сделал холодной и отстраненной. Загадочной. С таких дев следовало писать картины.

Рен вспомнил о картинах и чересчур резко для того, кто хотел не подавать виду, повернулся к экрану компьютера.

Его рассказ начался с истории «Братства прерафаэлитов». Ориентация на живопись до Рафаэля Санти, сюжеты из литературных произведений, отсылки на исторические события, легенды и не самые популярные евангельские эпизоды, предполагающие возможность полета фантазии. Не всем студентам это было интересно – Рен даже боялся заглядывать в их глаза, чтобы не увидеть там полное отсутствие сосредоточенности, – но в процессе ему иногда задавали вопросы, и это значило, что часы сбора информации не прошли даром.

Рен восхищался живописью того периода. Это сложно было описать словами – просто перехватило дыхание, когда мистер Тейт впервые показал им те картины. А если кому-то нравилась тема, мистер Тейт часто давал ученикам право провести занятие – якобы воспитывал в них лидерские качества и самостоятельность, хотя на самом деле, как казалось Рену, он просто любил наблюдать за людьми, в чьих глазах горит любовь к искусству. Так Рен оказался перед полной аудиторией сокурсников, которые, быть может, и не разделяли его пристрастий, но в большинстве своем уважительно молчали.

Прерафаэлитам важна была предельная точность, и потому писали они часто с натуры. Однажды Уильям Хант даже преодолел три с половиной тысячи километров – а это месяц пути! – чтобы нарисовать «Козла отпущения», которого он считал важной частью зарождения христианской культуры. Настолько принципиально Ханту было запечатлеть козла еврейского, а не английского, иначе смысл бы потерялся – животных в Англии не выгоняли в пустыню в качестве искупительного жертвоприношения.

Рен невольно подумал, что ради Аронсон он преодолел бы и большее расстояние, пусть из еврейского в ее роду наверняка осталась только фамилия.

Когда речь зашла о Генри Уоллисе и его картине «Смерть Чаттертона», воздух в кабинете будто стал чуть гуще. Она иллюстрировала смерть поэта Томаса Чаттертона от отравления мышьяком, и, когда ее впервые показали широкой публике на выставке, на раму нанесли надпись: «Обломана жестоко эта ветвь, которая расти могла б так пышно. Сожжен побег лавровый Аполлона». На момент смерти парню на картине было всего семнадцать. И пусть натурщиком выступил совсем другой человек, впечатление полотно производило неизгладимое. Особенно когда те, кто еще недавно был ровесником Чаттертона, без видимой на то причины и неизвестным образом погибли едва ли не на глазах у сокурсников.

Рен не подумал о параллели, пусть та и была очевидна, и попытался спешно переключить слайд. Мистер Тейт же, словно назло, жестом попросил его остановиться.

– Я бы хотел обсудить кое-что. Вы не против, мистер Иноэ?

Рен чуть смущенно покачал головой. Мистер Тейт встал на свое привычное место, чтобы обратиться к ученикам.

– Считается, что Томас Чаттертон покончил с собой из-за того, что издатели отказывались печатать его произведения. Как вы считаете, смерть из-за невозможности выразиться в искусстве можно считать достойной?

– Самоубийство – это побег от ответственности, – прозвучало с одного из рядов.

– Но что это была бы за жизнь, если все вокруг убедили его, что он ничтожество? – задумчиво произнесла Пэйдж.

– Мисс МакКензи, вы слишком категоричны. Обычно писатели и поэты получают тонну отказов, прежде чем стать знаменитыми. А Чаттертону было всего семнадцать.

– Но он поэт.