Еще раз уйти, чтобы вернуться - Ольга Геннадьевна Соврикова

У-у-у, гад! Сам весь в золоте и камнях драгоценных, а чаша всего лишь медная, маленькая, поцарапанная. Я ее даже не заметила сразу. Вот же ж, о чем я думаю? Какая мне разница, из чего эта чаша сделана? Нашла лекарство? Нашла. А мысли о другом – это страх. Значит, нужно – что? Нужно разозлиться. Злая я просто ух какая!

Все, мужик, ты попал! Если от «моей» мертвой воды не сдохнешь окончательно, накапаю тебе кровушки своей, может, от нее окочуришься, освободив этим из этой ловушки нас обоих. Нет, ну а что? Я же ее, воду эту, пробовала. Да что там пробовала, я мокрая была с ног до головы, словно искупалась в ней, и жива, пока по крайней мере. А уж тебе, Рапунцель засушенная, хуже точно не будет!

Ах, какая я умная… Воды поганой в чашу набрала, мумиёше ее принесла, вот не подумала только, как я ее в этого лежащего пациента заливать буду? Зубы у него крепко сцеплены или нет? Голову приподнять? А вдруг она отвалится или кожа лопаться начнет? Она же на пергамент пересушенный похожа. Зубки ножичком, что ли, разжать? Попробую. Лишь бы челюсть не отвалилась совсем. Вот не знаешь, что оно лучше, чтобы челюсти были стиснуты или при малейшем нажиме раскрошились?

И все-таки они стиснуты, и непонятно, от чего так крепко. Мышц-то живых и нет вроде бы. Походная медная ложка была вынула мною из голенища сапога. Стилет снят с моего пояса. Пациенту было велено не шевелиться, если он не хочет иметь разрез рта, как у Гуинплена!

Ах, я в восторге от его зубов. Он при жизни ими, наверное, гвозди пережёвывал без последствий для себя любимого. Стилетом ковыряю, пытаясь хоть кончик оного между стиснутыми зубами протиснуть, а результата ноль. У нормального человека они бы уже в песок крошиться начали. Уф… Как же хочется вмазать со всей дури этому несговорчивому мужику прямо в лоб. И не рукой, а чем-нибудь потяжелей раза в два.

Сама себе не верю. Взмокла. Все матерные слова вспомнила, разозлилась, как бешеная мантикора, а толку? Не выдержала накала страстей и все-таки со всей дури приложила этого болезного ладонью по лбу. А оно, оп-па и «заработало!» А если по-простому, я его ударила, и у него рот приоткрылся. От возмущения, наверно! Совсем немного, но для моих целей этого точно хватит. Мне бы еще кто-нибудь сказал, сколько воды в него вливать нужно? Чашу? Две? Или до тех пор, пока у него из ушей вода не потечет?

Все. Пять раз за водой бегала. У самой настолько во рту пересохло, что я этой жертве засухи завидовать начинаю. Он вон, водички «попил», сейчас еще кровушки попьет, встанет и… Хана мне настанет. И не денешься никуда. Покуда за водой бегала, свободно из этого мавзолея выходила, а стоит только о путях отхода задуматься, так словно ветром ледяным обдает.

Тут и появились у меня подозрения в головушке моей многострадальной. Уж больно ветерок знакомый! А не виноват ли в моем теперешнем положении лешак местный?! Мешает ему, видимо, чем-то мертвец этот недобитый. Ну, попляшешь ты еще у меня, нечисть лесная! Дай только выбраться.

Вот за что? Мало мне, что ли, папаши было, который меня из дома выкинул, мать с бабулей угробил, души лишил, замуж за придурка-насильника отдал, так он же еще и лес в приданое мне впарил проблемный. Если он, зараза, еще после приступа не преставился, падаль такая, то я ему сама, лично, харакири сделаю. Вот как только выйду из этой гостеприимной гробнички, так сразу. И лешего вниманием не обойду. Это тут я словно в клетке, а выберусь, тогда посмотрим, кто кого.

Ах, как же я не люблю больно себе делать. А вот и не буду вены резать! Обойдется ладонью.

И все же больно как. Стилет острый. Разрез чистый, глубокий. Кровь наполняет ладонь и, как и вода, аккуратно, не проливая ни капельки, стекает по стилету в рот этому страшилищу. Она течет – моя кровушка, а толку что-то не видать. Надрез приходится повторить. Первый, к моему изумлению, зарастает прямо на глазах без какого-либо вмешательства с моей стороны. И еще раз. И еще. Да больно же!

Все. Голова кружится. Пошел он на… «Стекаю» на пол, прислоняясь спиной к каменному ложу, стараюсь прийти в себя. Тьма милостива ко мне. Она дарит спокойствие и помогает забыться.

Глава 24

Мне холодно. А почему? Так не нужно спать на каменном полу. Вот от холода, пробравшего меня до самых костей, я проснулась. Мумия, слава богам, еще нет. Не знаю, как долго я спала, но изменения в состоянии моего «пациента» за это время все-таки произошли и довольно заметные.

Стоило мне только встать, с кряхтением и стонами столетней старухи разогнуться, как стало понятно, что мучения мои еще не закончились. Теперь Рапунцель был больше похож на жертву концлагеря! Анорексия в последней стадии, не поддающаяся излечению – этот диагноз поставили бы ему современные врачи на планете Земля. Плюс кома.

И я, как честный благородный человек, решила: хорошего понемножку, все что могла я сделала, могу теперь уйти не попрощавшись. Вот только никто кроме меня так не считал и отпускать без страхолюда отсюда не собирался. Да я шагу опять от постамента в сторону двери сделать не смогла.

Радовало в этой ситуации меня только одно – этот, который не развалится теперь от любого неосторожного толчка. Хотя… Разве плохо было бы? Ссыпала бы косточки в мешок, закопала бы в лесу под деревом и все дела! Но этот мужик и при жизни подарком, похоже, не был, а уж теперь и подавно.

Ладно. Беру.

Ха! А гадость я ему все-таки сделаю. Одно движение стилетом – и Рапунцель больше нет. Отныне волосы сами по себе: сейчас вот в сторонку их сгребу отдельно, и мужик с коротко и неровно покромсанными волосами – отдельно. А что? Да они весят в несколько раз тяжелее его скелета! Я его-то не представляю, как и куда тащить буду. Да если бы у меня был выбор, я бы лучше волосы забрала. Красота же неописуемая! А тут, эх…

Так как тащить буду? Волоком вестимо. А вдруг отвалится все же что-то очень нужное? Ага, под тушкой засушенного господина шикарное нечто. Покрывало – не покрывало, плащ – не плащ, но большое. Как