Капитан Джон - Д. Лаборантова

Она сейчас в отъезде, но у меня есть ее заключение. Если кратко, то явных предпосылок для отсутствия речи она не обнаружила. Она предлагает списать все его особенности на стресс и социальную запущенность. Так что, может быть, он еще заговорит. Или не заговорит, потому что причина окажется в другом. Прогнозов давать не буду — о задержках развития у детей я имею самое общее представление. Вообще я рекомендовал бы показать его специалисту по когнитивным нарушениям. Почтенная доктор Фейн могла кое-что пропустить. Не подумайте, что я пренебрежительно отзываюсь о старших коллегах, но здесь у врачей совсем другие задачи. В университете нам всегда твердили, что у тех, кто годами прививает младенцев или осматривает пилотов, рано или поздно меняется восприятие. В итоге нетипичные случаи теряются среди рядовых и проскальзывают мимо.

Джон мысленно представил пожилую добродушную Хеду, соседку по общежитию — она всю жизнь работала единственным в городке детским врачом, дежурила в школе и ходила на вызовы в семейный квартал. Он подумал, что Петер прав: должно быть, Хеда не слишком разбиралась в некоторых вещах, а дел ей хватало и без этого. Дети горожан, в большинстве своем благополучные и здоровые, появлялись на свет и росли под ее присмотром, легко перенося типичные детские болезни, засовывая в рот разнообразные предметы, разбивая коленки в играх и простужаясь при долгом купании. Неполадки в мозгу рыжего мальчика заметно выбивались из этого ряда привычных трудностей взросления, а Хеде некогда было вникать в разделы медицины, знание которых ни разу не потребовалось ей за годы службы.

Наира прочла заключение и в задумчивости провела пальцем по экрану планшета.

— Невозможность установить вербальный и полноценный зрительный контакт — плохие признаки, — помолчав, сказала она.

Джон вспомнил стакан с водой, в котором плескался свет, один или два случайно пойманных взгляда и угловатый набросок на грифельной доске, но ничего не сказал. Он ждал, что будет дальше. Молчал и Петер. Директор мягко произнесла:

— Я, конечно, хотела бы сама посмотреть на ребенка, чтобы получить свое представление о нем, а не полагаться на документ. Но пока мне кажется, что школа для него — преждевременное решение.

Линден почесал в затылке.

— Но ведь с ним все равно можно будет заниматься и чему-то его научить, даже если он так и не заговорит, правда?

— Да, разумеется. Но для этого нужны особые методики и специально подготовленные педагоги. А в нашей школе полсотни обычных детей, программа раннего вовлечения в инженерное творчество и серьезные нагрузки. К сожалению, я не смогу принять этого мальчика.

— Но почему? — растерянно спросил Линден. Похоже, он был настолько погружен в размышления о предстоящем важном событии своей жизни, что мгновенно забывал каждую услышанную фразу.

Наира слегка нахмурилась.

— Во-первых, его поведение отклоняется от нормы, и мы пока не знаем, обучаем ли он и не причинит ли он вреда другим детям. Формально он имеет все те же права, что и остальные ученики, но для меня в первую очередь важны их комфорт и безопасность. Думаю, вы меня понимаете. Во-вторых, в школе детей обеспечивают формой, питанием и учебными принадлежностями, но там нельзя находиться круглосуточно. Будь он постарше, мы могли бы организовать ему отдельное проживание в городе, и то это было бы непросто. У девятилетнего ребенка должна быть семья, иначе кто позаботится о нем после занятий?

На этот вопрос ни у кого не нашлось ответа, однако в следующие полчаса все, кроме Рессела, говорили громко и много. Джон давно потерял из виду то, о чем шла речь, — он вообще заметил, что стал хуже соображать с тех пор, как вернулся из последнего рейса, — и постепенно засыпал, облокотившись на спинку кресла и радуясь утихшей боли. При слове «комиссия» он вздрогнул и открыл глаза.

— Педагогическая комиссия, — повторила Наира. — Психолог, дефектолог и учитель младших классов. Если я вызову их сегодня, они прилетят через несколько дней. Комиссия определит ребенка в интернат, и до совершеннолетия он пробудет на попечении государства.

— А дальше? — спросила Анна. — Что будет с ним потом?

— Зависит от результатов теста на компоненты интеллекта, учебных достижений и общего развития. Если у мальчика действительно проблемы, он получит образование по своим возможностям. Обычно к выпуску такие дети осваивают несложные рабочие профессии и направляются на предприятия, подведомственные социальной службе, — объяснила директор и прибавила, будто спеша ответить на возражения: — Да, в каком-то смысле это путь, в котором нет места романтизму и высоким порывам, но от этого он не перестает быть таким же достойным, как и все другие.

— Не так уж и плохо, — согласился Линден.

В пустотах стен загудела вентиляционная система. Легкий сумрак гостиной сменился полутьмой сомкнутых век, и Джон снова начал проваливаться в дремоту. Кресло и пол под ним покачивались и плыли, словно кабина корабля, только что вышедшего на максимальную расчетную скорость полета. Согретый ладонью подлокотник напоминал отполированную приборную доску «Громобоя».

— Говорят, в этих интернатах не слишком хорошие условия, — с сомнением протянула Анна. — Болезни, драки, грязь, жесткая дисциплина.

— Да все то же самое можно сказать про любое военное училище, кроме парочки элитных, — усмехнулся Линден. — Хотя за бардак в казарме и грязную форму нас наказывали так, что приходилось быть чистюлями.

— И как нам вызвать эту вашу комиссию? — глухо прозвучала реплика с дивана.

— Может быть, все-таки стоит обдумать другие варианты?

— Да что там обдумывать…

— Обдумывайте дальше. Пока вы будете думать, что делать с одной комиссией, сюда приедет другая и вышибет меня с работы.

Разговор ушел на второй круг. Здравое предложение директора Нубы тонуло в пучинах непреднамеренного многословия. Анна высказывалась против интерната, но ничего не могла посоветовать взамен, Петер требовал поторопиться. В дремлющем сознании Рессела делились, множились и переходили одна в другую разнообразные комиссии, к которым он прибавил еще и ту, что недавно выдала ему заключение о профнепригодности. От этих мыслей у Джона заболела голова. На губах горчил привкус табака, в колене шевелился буравчик.

— Хватит, — сказал Джон и резко выпрямился. — Давайте вернемся к тому, о чем шла речь в самом начале.

— Вы… — Наира не была знакома с Ресселом; она привычно поискала взглядом именную нашивку на одежде и не нашла ее — Джон больше не носил форму.

— Я капитан того корабля, который привез мальчика на станцию. Вернее, был им. И сейчас я отведу его к себе, но только потому, что не хочу, чтобы стажер медслужбы Димитров потерял работу из-за нелегального пациента. Вызывайте педагогическую комиссию, и будет прекрасно, если через пару дней они действительно его заберут.