Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

Мама, конечно, уже была закаленной и привыкшей к моим шуточкам. Но я постарался в письме описать все так, чтобы эта пачка дрожжей все же попала в сортир.

Грубо?

Жестоко?

Может быть. Но перед этим мама уже успела ответить мне на мою телеграмму, заявив, что они с отцом устали от моих выходок и решили отправить меня в путешествие. Дабы и столица, и Европа перевели дух.

Наивно.

Но вполне в ее духе. Я даже невольно улыбнулся, прямо представив ее выражение лица, при чтении английских и французских газет. Улыбка эта получилась прям на загляденье: загадочной и нежной. Альва Вандебильт, приняв ее на свой счет, слегка покраснела. И словно уходя из неловкости момента, решилась, наконец, представить свою дочь.

— Консуэло, — произнесла она, жестом указывая на нее, — Консуэло… эм… Уильямовна, если угодно.

Я взглянул на девицу.

Она была в общей делегации, которая меня встречала, но до этого представления я лишь мазнул по ней взглядом, опознав. Но не более. Сейчас же получил возможность разглядеть повнимательнее.

Стройная и достаточно высокая для женщины по меркам этих лет. Около ста семидесяти сантиметров. Тонкая длинная шея, узкое лицо и большие выразительные глаза, которые смотрели на меня со смесью тревоги и любопытства.

Я был выше ее примерно на три дюйма и имел очень приличное телосложение. Все ж таки два года усиленного питания с упором на мясо и молочные продукты в сочетании с тренировками дали о себе знать. Да, до Арнольда в его лучшие годы мне было как до Луны вприсядку. Без «химии» такие формы не получить. Однако по местным меркам я выглядел как молодой бык.

Сильно подводила «рама». Кости, то есть.

Но тут я мог сказать лишь «спасибо» родителям, которые наслушались каких-то идиотов и держали всех своих детей в черном теле, крепко ограничивая в еде. Да, сибаритство — зло. Но не до такой же степени! Почти все детство и юношество у нас было по аристократическим нормам два приема пищи: завтрак где-то в час дня и обед — около восьми вечера. В первый нам обычно давали порцию каши с черным хлебом, а во второй — порцию зеленого горошка с куском ростбифа или бараньей котлетой. В принципе — нормально. Одна беда — мало. И молочных продуктов не было совсем. И рыба крайне эпизодически. И с овощами-фруктами-ягодами беда… Точнее, это все встречалось. Но эпизодически. Из-за чего мы очень любили с папой мотаться по природе, на рыбалку, на охоту и так далее. Как итог — мы все выросли могучими «крепышами» удивительной худосочности.

Рост — да.

С ростом повезло. Хотя и непонятно как. Чудо не иначе. А вот скелеты сформировались прям на удивление слабенькие и узкие. И если там, в Аббас-Тумани, я считал, что мне досталось тело человека, который высох из-за туберкулеза, то позже, ознакомившись с фотографиями, я понял — нет. Увы. Он и заболел-то чахоткой не случайно.

Так или иначе — я отъелся.

Подкачался.

И выглядел теперь просто как «кровь с молоком», пугая в какой-то степени эту девицу с удивительно ровной спиной. До такой степени ровной, что, казалось, Консуэло лом проглотила. Такую выправку я только у гвардейцев видел на разводе караула.

А дальше — закрутилось.

Знакомство с семьей и совместный ужин, ну, то есть, обед. Они старались жить по обычаям европейских аристократов…

— Георгий Александрович, утолите пожалуйста, наше любопытство. — спросил отец Консуэло.

— С радостью, если это будет возможно.

— Почему Консуэло? — спросил он, а девица вон — ушки навострила, хотя вида не подавала.

— Вам разве недостаточно, что она красива и нежна, как весенний цветок? — спросил я, аккуратно подмигнув ей.

Девица чуть смутилась.

Возраст и неопытность выдавали себя с головой. Мама же засияла еще сильнее.

— До нас доходили слухи, что вы… хм… весьма рациональны в выборе жены. — заметил Уильям Вандебильт.

— О да… я, признаться, обожаю послушать, что про меня болтают. И порой даже как-то теряюсь.

— А что вас удивило сильнее всего? — спросила Консуэло, которая впервые подала голос.

— Признаться, мне про это даже как-то и неловко рассказывать.

— История не для дамских ушей? — осторожно спросил папа Консуэло.

— Нет, почему? Просто она такая нелепая и смешная, что я до сих пор смущен.

— Вы смущены? — удивилась Альва.

— Понимаете, один заезжий аристократ не так давно убеждал меня в том, что я фейри.

— Кто⁈ — расплывшись в улыбке, переспросила Консуэло.

— Фейри. Это такие маленькие человечки с крылышками, что живут в цветах.

— Боже! — ахнула она, еще сильнее улыбаясь. — Но почему?

— Безумие порой бывает занятным, — развел я руками. — Однако этот странный человек меня чуть с ума не свел. Почти убедил. Я даже зашел в цветочный магазин, чтобы примериться к бутону. Но, увы, туда не поместилась даже ладонь. Уж не знаю, что он там употреблял, но, видимо, представлял меня в большом таком цветочке, размером с караульную будку. И я такой крылышками шмяк-шмяк и по лужайке с цветочка на цветочек прыг-прыг…

Консуэло засмеялась.

Очень уж у меня артистично удалось это изобразить. Да и остальные улыбались.

— Поэтому послушать порой, что про меня болтают, очень нравится.

— И все же… — произнес Уильям, который хоть и улыбался, но его глаза смотрели на меня очень серьезно.

— Вы знаете, что в России уже много лет идет железнодорожный бум? И что мы начали строить Великий Сибирский путь, который должен будет связать тихоокеанское наше побережье и центральную Россию.

— У вас же там нет ничего на том побережье. — заметил Корнелиус Вандербильт II.

— У нас там есть Китай, — произнес я, подмигнув ему. — А этот путь будет по расходу угля не сильно превосходить морской. Только пойдет он по внутренним территориям, защищенный от штормов, пиратов и сборов Суэцкого канала. В перспективе же мы собираемся поставить вдоль пути каскад гидроэлектростанций и использовать вместо паровозов электровозы, кардинально снизив издержки перевозок.

Мужчины дома переглянулись.

Прям ОЧЕНЬ многозначительно.

— И вы хотите…

— Из Калифорнии строить железную дорогу на тихоокеанском побережье России проще, чем из Санкт-Петербурга. Не так ли? А прибылей от освоения рынков Китая будет достаточно, чтобы ими щедро поделиться.

— Однако… — покачал головой Уильям. — А вы говорите, что слухам