Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Не у всех, — усмехнулся Теодор.

— Не у всех, — я охотно с ним согласился.

— Вы разочаровались Англией из-за либерализма?

— Отнюдь, нет. Я просто понял, что старая Англия ушла, а эта пожирает сама себя, разлагаясь и распадаясь, как гниющий труп. Вы знаете, что творится в британских закрытых школах для аристократов? Мне рассказали. Там натуральный Содом и Гоморра. Впрочем, иного и быть не могло. Что еще могли породить люди, которые построили свое величие на пиратстве, работорговле и наркоторговле?

— А Франция?

— Да все то же самое, хотя и в несколько меньшей степени. Старая Франция мне близка и понятна. Новая, где-то с Людовика XIV — нет. И чем ближе к нашим дням, тем больше это «нет». Исключая, пожалуй, Наполеона Бонапарта. Сейчас она довольно сильно напоминает лакея туманного джентльмена. Стоит такой президент с подносом и полотенцем и постоянно спрашивает через пролив: «Чего изволите?»

— Это довольно странно слышать от русского великого князя, — осторожно произнес фон Холлебен.

— Даже приватно? Неужели все кривляются?

Он развел руками, уклоняясь от ответа.

— Хотя… Вы ведь понимаете, Теодор, весь этот наш конфликт никак не связан в сущности с враждой России и Германии? Нашим странам нечего делить. У нас общие жизненные интересы и общие враги. А конфликт упирается в затянувшийся скандал между домом Гогенцоллернов и домом Ольденбургов. Не более. Глюксбурги — это кто? Чистокровный германский правящий дом Дании, ветвь Ольденбургов. А мы, кто? — улыбнулся я. — Понимаете? Если предположить, что Екатерина I была не немкой, то я на девяносто восемь процента германец. Если допустить ее остзейское происхождение, то более чем на девяноста девять. Найти более чистокровного германца среди собственно германской аристократии — та еще задачка. Так что, Теодор… Я, без всякого сомнения, русский великий князь, но конфликт этот сугубо внутренний, германский. Братья поругались из-за тридцати трех квадратных метрах на болотах.

— Там побольше будет земли, — вежливо улыбнулся Теодор.

— В масштабах наших держав — это несущественно. Существенно то, что мы как бараны сошлись и никак не уймемся. Да. Не только из-за этого. И нашему дому трудно простить поведение Отто во время последней войны с турками. Мы помогали вам, как могли, объединить Германию и получил в ответ… предательство.

— Германские интересы…

— Германские? — перебил я его. — Английский вы хотели сказать? Или объясните мне, в чем заключался германский интерес семьдесят восьмого года в той земле.

Холлебен где-то с минуту молчал, после чего осторожно произнес:

— Отто фон Бисмарк считает это ошибкой.

— Возможно, но он никогда не признает ее публично.

— Такова политика, — развел руками посланник.

— Такова цена глупости. Я еще могу понять англичан с французами. Но вы… — покачал я головой.

— Понять?

— Да. Англия и Франция — это вырожденцы. Что в них осталось от могущества древних готов и сарматов? Вы никогда не думали о том, откуда взялось это «бремя белого человека» и прочие расовые теории, дескать, они — лучшие люди, а остальные ничтожества. И чем дальше от них, тем хуже. Теории все эти весьма глупы и ненаучны, но даже если их принять во внимание, все получается наоборот. Ибо там, в степи, ковался дух и сила. И чем дальше мы от нее — тем слабее.

Теодор промолчал.

Нахмурился, но промолчал.

— Знаете, если Германия и Россия объединили свои усилия, то полушарие бы упало нам в руки. Именно поэтому и французы, и особенно англичане прикладывают все усилия, к тому, чтобы этому помешать. Мои родители уперлись, словно бараны. Вильгельм им под стать.

— Это неожиданно слышать…

— Да бросьте, — перебил я его. — Россия и Пруссия за всю историю воевали лишь один раз. И в том случае Елизавета скорее обслуживала австрийские и французские интересы, чем действовала в интересах России. Все остальное время со времен Петра Великого мы дружим и сотрудничаем. Мы настолько переплелись, что наш этот разрыв, словно по живому тупым ножом резать.

— Понимаю, — осторожно произнес Теодор.

— Не понимаете… — снова перебил я его. — Мы словно часть единого целого, разорванное обстоятельствами и эпохами. Раз за разом тянемся друг к другу. А потом начинаются новые обстоятельства и новые идиоты… — я покачал головой. — Впрочем, Теодор, все что я сейчас сказал: мое частное мнение. И в случае чего — я все буду отрицать. Обсуждать такие вопросы я не уполномочен.

— Ваше императорское высочество, это просто частная беседа!

— Зачем вы врете? — усмехнулся я. — На ближайшей станции же телеграмму отобьете. Так что, прошу меня оставить. Я и так сказал лишнего. И не хочу, чтобы Отто или тем более Вильгельм как-то навредили через мои слова родителям или державе. Повторяю — я все буду отрицать. Мы поздоровались. И вы пошли дальше, прогуливаться по вагону.

— Разумеется, — кивнул Теодор, вставая. — Рад нашему знакомству.

— Взаимно.

С чем он и вышел.

Я же усмехнулся. Отто хотел театр, Отто получил театр. Представляю, что сейчас у этого бедолаги творится в голове. И как забурлит в других головах… и не только головах… обожаю грибы, особенно дрожжи…

Часть 2

Глава 7

11 августа 1893 года. Нью-Йорк

— Когда умолкнут все песни, которых я не знаю, — мурлыкал я себе под нос знаменитую песенку. Ту ее часть, которая крутилась в фильме «Брат 2». Так-то самостоятельно я ее никогда и не слышал.

А тут момент подходящий.

Стоял на корме лайнера, потягивал кофе и наблюдал за Нью-Йорком, что медленно таял вдали.

Статуя Гекаты, кстати, была еще неплохо видна. Да, французы за нее уже взялись, но работ там предстояло непочатый край. Года на два-три точно. Начиная с банального — утвердить новый образ. Второй раз американцы не собирались подставляться и подошли к вопросу очень основательно.

А я…

А меня, как обычно, распирало от желания немного повеселиться и опубликовать обзор на исторические статуи Франции. Анонимно, разумеется. Благо, что просмотренные фотографии вызывали местами широкую гамму эмоции — от недоумения до гомерического смеха. Даже у меня, хотя мои познания в истории были, прямо скажем, ограниченные. Впрочем, я держался.

Наезд получился бы?

Вполне.

А смысл? А профит?

К тому же Франции сейчас было чем заняться. После моей заметки про масонов