Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

Другим маленьким, но, как показалось Теодору, важным блоком стали разговоры о духе готов и сарматов. О том, что расовые теории несостоятельны, но если уж их применять, то все наоборот. И что Англия и Франция — это не пик развития белого человека, а его упадок, деградация. И настоящая сила рождается в степи.

Из чего естественным образом вырисовывался третья группа — о естественности союза Германии и России. И что только волей обстоятельств да идиотов это срывается.

Сюда же он отнес острые шутки.

На словах о «баранах» Бисмарк не то закашлял, не то залаял. Да так громко, что дог невольно вздрогнул.

— А потом… — продолжил Теодор. — он заявил, что все сказанное — его частное мнение, что он не уполномочен, что будет все отрицать, и попросил оставить его, пока не наговорил лишнего.

— Лишнего? — хмыкнул Бисмарк.

— Он так сказал. Но мне кажется, что эта вся встреча была им продумана, взвешена и отрепетирована.

— Думаете?

— Глаза выдавали. Я много раз видел глаза тех, кто сболтнул лишнего. Они другие. И… я признаться до сих пор не понимаю, чего он хотел. На первый взгляд — русско-германского союза. Но там столько слоев. Столько скрытой лести. Столько крючков и провокаций.

— А что думаете вы сами? Какое было ваше ощущение?

— Весь разговор сквозил холодом, болью и тяжелой, застарелой обидой… нарывом раны. Словно бы эти русские ничего не забыли и ничего не простили. Не понимаю. Он вроде как намекал на союз, но… словно борясь с желанием меня убить.

Бисмарк потянулся к столику и взял трубку, но раскуривать ее не стал. Просто держал в руке.

— Судя по тому, что я сейчас услышал, наш милый мальчик хочет, чтобы Вильгельм начал метаться между обидой и жадностью. — произнес Отто и усмехнулся. — Быть может, ему и нужен русско-германский союз. Его слова звучат довольно разумно. Но подача… о да… подача очень вкусная и интересная, отчетливо отдающая привкусом аукциона. Вы ведь, я надеюсь, понимаете, что у французов кое-какие тезисы из вашего разговора если не всплыли уже, то скоро всплывут?

— Он не посмеет это опубликовать! — воскликнул Теодор.

— Опубликовать? Нет. Что вы. Просто кто-то из его людей продаст французскому послу сведения о вашем разговоре. Строго дозированные. Достаточные для того, чтобы в Париже возбудились.

— Так им вроде как есть чем заняться. — растерянно произнес Теодор.

— Вы молите бога о том, чтобы этот скучающий великий князь не решил занять делом нас.

— Вы думаете?

— Кайзер окружен людьми, которые скорее застрелятся, чем допустят сближение с Россией. Если я правильно понял замысел Георга — он открывает торги. А они во всей этой истории лишние. Не так ли?

— Может, их стоит предупредить?

— Если вам нравится текущая политическая конфигурация, практически гарантирующая войну на два фронта — дерзайте. — усмехнулся Бисмарк и, бросив на стол трубку, медленно поднялся.

Отчего дог оживился, но пока еще не стал вставать.

— И вот еще что, — произнес Отто, — при оказии передайте ему, что учитель гордится своим учеником. Но только устно и приватно. Не стоит подставлять этого милого мальчика…

[1] Автор имеет в виду Лжеисидоровы декреталии, созданные в районе 847–852 годов. Представляли собой подложные папские послания (декреталии) от первых пап до конца IV века, а также подложные постановления церковных соборов, главной целью которых являлось обоснование верховенства власти Папы Римского. А также доминанта духовной власти над светской (например, через защиту епископов от светского суда). Их подложность совершенно доказали уже в XVII веке.

Часть 2

Глава 8

9 ноября 1893 года. Сандрингем

Карета тихо поскрипывала подвеской, а я покачивался, погруженный в свои мысли.

Ники и Миша о чем-то болтали, сидя тут же.

Я не слушал.

Просто смотрел на серую пелену за окном с каком-то отрешенным взглядом. Я ехал в логово к врагу. И это было ужасно, по сути…

Британский королевский дом к концу лета психанул и выкатил моим родителям претензии. Заявляя в мягкой, но достаточно однозначной форме, что поведение русского императорского дома они рассматривают как войну.

Мама же наехала встречно и обвинила королеву Виктории в том, что она окружила себя кляузниками и мерзавцами, которых слушает не проверяя.

Ну а что?

Все острые и спорные вещи, в которых я атаковал Великобританию, были сделаны либо анонимно, либо через псевдонимы. И у королевы Виктории не было ни одного фактического доказательства — одни домыслы. Более того, мама заявила, что я, напротив, всячески высказывался в пользу Великобритании. Даже порой жертвуя интересами России.

Про статую Свободы сказал? Сказал. А то, что сами англичане не сдюжили в этом кидании говном не моя вина. Могли бы и серьезнее отнестись.

Про английских либералов сказал? Сказал. Причем публично и на большую аудиторию, возводя их в эталон. О том, что британский королевский дом не воспользовался моментом — его вина.

Про доктрину Морской силы написал? Написал. А статью эту, к слову, самым высоким образом оценили именно в британском адмиралтействе. А уж то, что кто-то там «накинул на вентилятор» с французскими революциями не моя вина.

Даже приключения английского сыщика Шерлока Холмса издавал, частью переводя лично!

Ну и так далее.

Понятно, что она писала свекрови своей сестры в других словах. Тщательно выверенных и очень аккуратных, чтобы помимо безупречной вежливости после них оставалось легкое послевкусие говна. Как и положено в такой переписке.

Общий смысл сводился к тому, что мальчик старается, а вы, уроды, его помоями заливаете. И что ей, как матери, это безумно больно видеть. И непонятно. Из-за чего? Неужели ее, королеву Викторию, так задевает выздоровление бедного Георга? И как вообще это расценивать? Как войну?

В Лондоне сдали назад.

И пригласили всю семью Марии Федоровны на день рождения наследника престола. Супругой которого являлась родная ее сестра.

Императорская чета соскочила.

Александр III болел, причем без шуток. Лейб-медики говорил кто про печень, кто про почки. Но ему было реально хреново, и это легко утекало в Туманный Альбион. А вот племяшкам требовалось прибыть в качестве акта примирения.

— Мама, иди к черту! — в сердцах воскликнул я тогда.

— Щенок! — рявкнул отец и заохал, но потом добавил: — Как ты разговариваешь с матерью⁈

— Папа, я не хочу ехать в логово врага! Любого из