Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

агрегировать весь доступный кэш, который можно было обернуть без вреда для дела. Тысяч двести тысяч оставалось у меня от держания, полученного за девяноста второй и третий годы. Еще где-то тысяч триста имелось старых накоплений. Доходы «Промышленной лотереи» уходили не все на дебаркадеры. Реальный сектор просто не успевал осваивать инвестиции. Поэтому около трехсот тысяч там еще лежало «мертвым грузом» и оперативно пополнялись, подрастая.

Братец Коля мне ссудил безвозмездно восемьсот тысяч. Поначалу не хотел, но как узнал, что мне оно нужно для дела в США — охотно пошел навстречу. Наводя меня на мысли о том, что этот проказник все сильнее съезжал с катушек из-за своей Алисы.

Дядя Вова вошел в компанию «Парус», вложив туда полтора миллиона наличкой. Формально я их, конечно, трогать не мог. Но они все равно лежали балластом, так как в этом году мы просто не успевали войти в скупку зерна. С наскока такие дела не решаются. Вот я и отщипнул чуть-чуть, то есть, где-то половину — восемьсот тысяч.

Еще триста тысяч взял у Нобеля.

Еще восемьсот тысяч — по другим знакомым дельцам.

Вот три с половиной миллиона и набежало. Как с куста. Много, но для моих целей маловато. Поэтому я решил пойти на еще более агрессивные авантюры и начал размещать облигации.

Годовые, без купонов, с дисконтом в пятнадцать процентов от номинала. Для 1893 года — очень вкусный долговой инструмент. Никто не предлагал подобной доходности. Никто. Даже близко.

Причем размещал я эти облигации в России под соусом «Русского технического общества», а в европейских странах — от имени «Общества мира и сотрудничества». В последнем я даже не числился никак. Нашел «добрых людей», согласившихся подставиться.

Я в эти облигации изначально не верил.

Да — дал процент больше других, но не слишком пугающий. Все же не «МММ» лепил. Но все равно — я и предположить не мог, что народ полезет с деньгами и станет покупать долговые обязательства компании-пустышки. Особенно на фоне кризиса аферы с панамским каналом.

Но нет.

Полезли.

К моему ужасу, даже банки и финансовые игроки стали эти облигации скупать прямо пакетами, явно позарившись на процент прибыли. Так что… к июлю 1893 года я имел порядка двадцати пяти миллионов рублей, почти полностью заемных. Или около двенадцати с половиной миллионов долларов США по курсу тех лет.

Огромные деньги!

Просто чудовищные!

Вся судостроительная компания Крампа, к примеру, с верфями, рабочими, оборудованием и заказами где-то на двадцать миллионов долларов, стоила всего от четырех до пяти, может быть, пяти с половиной миллионов долларов. Если не повезет — шести.

И ужас Айканова я вполне понимал.

Деталей он не знал, но представлял себе масштабом заимствований. Осознавая его как бюджет небольшого государства. Годовой. А я им так легко играл…

К слову, Вандербильтам я ни слова не сказал о своих финансовых операциях. Зачем? Официально я приезжал познакомиться с невестой и ее семьей.

И все.

Остальное — просто дополнительная программа, дабы время скоротать. Не более… Ну а что? Стало скучно. Немного поиграл на бирже. По маленькой. Суммы-то небольшие.

Вот.

Именно этой легенды я и решил держаться.

* * *

Теодор фон Холлебен прошел через анфиладу в кабинет, в котором пахло табаком и собаками. Огромный дог поднял голову, поглядел на гостя и снова уронил морду на лапы, потеряв к нему всякий интерес.

Отто фон Бисмарк сидел в кресле у камина и держал в руке скрученную трубочкой газету. Ласково ее сжимая. Чуть-чуть. Словно это была шея политического противника.

Огонь не горел.

Да и зачем? По этой жаре-то.

— Садитесь, Теодор, — нездоровая, произнес он. — Шнапс на столике. Наливайте сами. Прислугу я отослал на время беседы. В этом доме нет ушей, я проверял лично, но привычка сильнее меня.

— Благодарю, ваша светлость, — ответил фон Холлебен.

— Оставьте… Светлость… — поморщился старик. — Лучше скажите, зачем вы заехали ко мне? Это опасно. Да еще и прежде визита к кайзеру.

— За консультациями, ваша светлость. Вы много работали с русскими. И мне нужно было понять, что скрывается за словами великого князя.

— Хорошо. Так Вильгельму и скажите, — хмыкнул Отто и чуть сильнее сжал газету, а потом ее отбросил на журнальный столик. — Как он вам, кстати, этот милый мальчик?

— Милый? — переспросил Теодор. — Это хищник, ваша светлость. Причем я бы не назвал его мальчиком. Он только выглядит юно.

— Не нужно мистификаций, Теодор. — отмахнулся Бисмарк. — Я уже слишком стар для всех этих глупостей.

— Я специально прохаживался по вагону, пытаясь имитировать внезапное знакомство. Десяток раз прошел если не больше — все глухо. Дверь закрыта. Точнее прикрыта, оставляя узкую щель, через которую, очевидно, за мной наблюдали. И вот после очередного прохода дверь приоткрылась. Я попытался сыграть, но почти одновременно слева и справа от меня появились его люди с револьверами. Да и он сам держал пистолет, нацеленный мне в живот. Бьюсь о заклад, судя по его взгляду, он выбирал между поговорить и застрелить этого беспокойного пассажира.

— Вы утрируете.

— Увы, нет. Я такого никогда не встречал. Обычно и аристократы ведут себя иначе, и их окружение. Этот же… он словно постоянно ожидает покушение.

— Что вполне разумно. Продолжайте.

— Этот… хм… милый мальчик, нехотя отведя пистолет от моего живота, спросил, что от него нужно Отто фон Бисмарку.

— Мне? Вот так сразу?

— Я тоже удивился. Но он указал, что лояльные кайзеру немцы носят другие усы, особенно такие старые служаки, как я. И мне пришлось выкручиваться, рассказывать ему ваши слова про театр. Из личного письма. Понимаю, лишнее. Но мне было ужасно неуютно находиться рядом с ним. Казалось, что один пистолет он положил на стол, а второй все еще держал нацеленным на меня.

— И как он отреагировал на ваши слова?

— Заявил, что рад порадовать своего учителя, у которого он учился здравому смыслу и политике. Как успехам, так и провалам.

— А… это, — отмахнулся Бисмарк. — Ладно. Что по-настоящему интересного он рассказал?

Холлебен кивнул.

Достал записную книжку. И начал, почти в нее не заглядывая. Теодор сгруппировал высказывания Георгия по трем группам.

Прежде всего — явное раздражение Англией и Францией. Куда он отнес слова и про Содом закрытых школ, и про работорговцев с пиратами, и про вырождение, и многое другое, включая несамостоятельность французской политики и ее тотальную зависимость от