Король старьевщиков - Кассандра Клэр

принца красота подобна лишнему ряду бусин на богато расшитом платье. Принц не испытывает никакой нужды в привлекательной внешности, в то время как будущее Антонетты целиком и полностью зависит от того, как она выглядит.

– Извини, – произносит он, выпрямляясь. – Я собирался посидеть здесь несколько минут, но не заметил, как пролетело время.

Антонетта пригибается и проходит под веткой, висящей над входом в грот. Она сняла рубиновое колье, подаренное Гремонтом, но она все еще в своем шелковом туалете; внезапно она понимает, что слишком роскошно одета для того, чтобы сидеть в сырой пещере, и почему-то от этого ее неприязнь к Конору становится сильнее. И все же… Наконец она получила возможность поговорить с ним наедине…

– Вы принц, монсеньер, – отвечает она. – Даже если вы желаете остаться здесь до утра, я не имею права запрещать вам это.

– Наверное, ты права.

Но он не выглядит особенно довольным. Напротив, он выглядит несчастным. Он вертит в пальцах черное перо из своего плаща. Когда он смотрит на перо, она уже в который раз замечает, как сильно они с Келом похожи, – когда она видит это сходство, у нее всегда сжимается сердце и она испытывает острую боль, как будто кто-то резанул ее ножом. Кел, такой прекрасный, но совсем другой. У него доброе сердце, а Конор холоден и безразличен к окружающим. Кел лжет, потому что вынужден это делать, а не потому, что это доставляет ему удовольствие.

Конор выпускает из пальцев перо, и оно несколько секунд парит в воздухе перед тем, как упасть. Он говорит:

– Мне не нужно спрашивать, зачем ты здесь. Я бы посочувствовал тебе из-за помолвки с Гремонтом, но ни я, ни ты никогда не ждали, что у нас будет возможность заключить брак по любви.

«Я видела, как ты танцевал с Лин, – хочется ей сказать. – Я видела, как ты смотрел на нее и как она смотрела на тебя. Должно быть, у тебя сердце разрывается от боли, потому что ты не можешь получить женщину, которую желаешь».

Вместо этого она говорит:

– Ходят слухи, что принцесса из Кутани – самая красивая женщина в мире; никто даже в шутку не скажет нечто в таком духе насчет Артала.

К ее удивлению, Конор смеется. В этот момент она видит перед собой не Кела и даже не взрослого Конора; она видит мальчишку, которого знала с детства, который никогда не стремился быть ни предводителем шайки разбойников, ни капитаном пиратского корабля и всегда без возражений отдавал эти роли другим.

– Действительно, – отвечает Конор, – он не может похвастаться ни привлекательной внешностью, ни высокими душевными качествами. Но, может быть, в нем есть что-то хорошее, просто я этого не вижу?

Антонетта садится на траву: не слишком далеко от Конора, но и не рядом с ним.

– Мне кажется, ты знаешь, что ничего хорошего в нем нет. Я уверена, что он уже рассказал тебе о требовании насчет первой брачной ночи.

Конор кивает.

– Честно говоря, я надеялась, что после этого его прекратят принимать в приличном обществе, – говорит она.

– Боюсь, ты сильно переоцениваешь мораль жителей Горы. Некоторые действительно ужаснулись, но большинство считает, что это не их дело и не их проблема. А самые порочные даже пришли в восторг. Например, Эстев сказал, что нужно наблюдать за лошадьми в процессе случки, чтобы обеспечить чистоту крови.

Антонетте кажется, что сейчас ее вытошнит, но через минуту дурнота проходит. В конце концов, она знает людей, которые говорили и совершали вещи похуже.

Конор поворачивается к ней.

– Ана, хочешь, я вмешаюсь? Я понимаю, что Гремонт поставил это условием для заключения брака, но ведь это не твой последний шанс выйти замуж. Семьи Хартий, конечно, не одобрят, если я захочу ему помешать, но они так или иначе не одобряют половину моих действий…

Она видит, что он говорит серьезно. Он совершенно серьезен, и поэтому она не может искренне ответить ему – не сейчас.

– Почему ты так добр ко мне? – вместо этого спрашивает она.

Он моргает.

– Мы с тобой друзья. Мы всегда были друзьями.

– Но это не совсем правда, ты не согласен?

Он медленно откидывается назад и прислоняется к стене. Каблуки его сапог вырвали часть лебединых перьев из плаща – Антонетта сомневается в том, что Конор сможет снова надеть его, – и они плавают в воздухе вокруг его ног, легкие, как дым, который уносит ветер.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Мне было пятнадцать лет, – отвечает Антонетта. – Это ты сказал моей матери, что мне пора прекратить тратить время на детские игры с тобой, Келом и Джоссом. Сказал, что если она надеется обеспечить мне будущее на Горе, то должна сделать то, что необходимо сделать. Ей следовало запретить мне появляться в Маривенте до тех пор, пока я не научусь вести себя как светская дама. Когда я спросила у матери, не будешь ли ты скучать по мне, она рассмеялась и сказала, что не заметила никаких признаков этого.

Она срывает пучок травы, и в ноздри ей ударяет резкий запах свежей зелени.

Проходит несколько секунд, и Конор произносит странным голосом:

– И это не давало тебе покоя столько лет?

– Ты говоришь так, словно это какие-то детские глупости. Это изменило всю мою жизнь. У меня были друзья, счастливое, беззаботное существование; и внезапно я лишилась всего этого. Моей матери уже давно не нравились ни мои занятия, ни моя внешность, ни мое поведение; и внезапно она получила официальное разрешение переделать меня.

– Антонетта.

Конор убирает волосы, упавшие на глаза; это его привычный жест, Кел делает точно так же. А может быть, Кел просто научился ему от Конора; с этими двумя трудно сказать, кто за кем повторяет.

– Если бы я знал… – Он качает головой. – В этой ситуации я поступил неразумно, я наделал ошибок. Мне было пятнадцать, я был так глуп. Но ты должна знать одно: я пришел к твоей матери потому, что хотел защитить тебя.

– От чего защитить?

Конор вздыхает.

– От Шарлона. Он постоянно говорил о тебе. И я начал понимать, что, в отличие от меня, Кела и Джосса, которые считали тебя равной нам, нашей подругой, Шарлон смотрел на тебя как на свою собственность. Я не знал, как оградить тебя от его приставаний таким образом, чтобы не разгневать – ведь он выместил бы гнев на тебе. А я не мог следить за ним круглые сутки. Вот о чем я думал.

– Я в состоянии позаботиться о себе.

– Теперь я знаю. Но тогда я об этом не знал. Прости меня, Антонетта.