Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе

всю европейскую прессу и радио говорить исключительно о нашем фантастическом катании. И если после этого заносчивые западные судьи посмеют нагло засудить советских спортсменов в угоду своим министрам — их же собственный народ и их же честные газеты первыми поднимут страшный, яростный крик! А мы при этом будем красиво играть перед объективами камер роль незаслуженно обделённых, но гордых гениев. Я думаю, в таком случае даже сами иностранные спортсмены-конкуренты будут прекрасно понимать всю абсурдность и позорность этой ситуации.

— Абсолютно согласен с вами, Владимир, — Панин-Коломенкин уважительно склонил голову. — Логика безупречная. Будем работать по этому плану. Ну а сейчас… У меня к тебе будет одна большая личная просьба. Спой нам, пожалуйста, пару-тройку своих песен из тетради. И, если тебя не затруднит, начни с той самой, о фигурном катании. Уж очень хочется послушать её вживую, без студийных фильтров.

Я молча поднялся со своего кресла, неторопливо подошёл к стоявшей у стены гитаре, бережно вынул её из брезентового чехла и вернулся на своё место. Настроив лад и мягко тронув струны, я посмотрел на притихших мужчин:

— Есть у меня несколько подходящих вещей, Коля… Я их, конечно, с удовольствием спою. Но, пожалуйста, уговор: строго судить не надо и сильно на меня не ругайтесь, вокал у меня пока ещё сугубо подростковый.

Я мягко, уверенно коснулся подушечками пальцев стальных струн гитары, настраивая слушателей на нужный лад. В комнате воцарилась благоговейная тишина. Посмотрев прямо в глаза старому олимпийскому чемпиону Коле Панину, я тихо произнес:

— Начнём, как ты и просил, с нашей главной ледовой темы.

И над притихшей гостиной, под чистый, хрустальный перебор акустики, полетел мой негромкий, но удивительно честный голос:

— Как только касаются лезвия льда,

Я словно во власть волшебства попадаю.

Скользить так легко — я как будто летаю,

И этот полёт манит сердце сюда…

Узоры на хрустальном полотне

Рисую, как в последний раз,

И на трибунах не осталось, нет,

Холодных душ и глаз.

Мечту свою вовеки не предам,

Трудом открою все замки,

И снова принесут победу нам

Фигурные коньки!..

Самсон Глязер заворожённо прикрыл глаза, в такт покачивая головой. В этих простых, но пронзительных строчках была вся суть их долгой, трудной жизни, отданной холодному катку.

Не дав им опомниться и растерять этот светлый настрой, я плавно, минорно сменил тональность. Пальцы взлетели по грифу, задавая гитаре более торжественный, раскатистый и волнующий ритм предстартового стадиона.

— А теперь, — тихо подмигнул я притихшему Василию, отличная, очень сильная вещь от Фетисовой и Дарнст из моего блокнота. — Слушайте.

Я набрал в легкие побольше воздуха, и мой ломающийся подростковый вокал налился несвойственной возрасту тренерской плотностью:

— На трибунах нет просвета,

Час желанный настаёт —

В море музыки и света

Голубой искрится лёд.

И у судей всё готово,

У спортсменов свой черёд,

В ожиданье чемпионов

Пьедестал сильнейших ждёт…

Гитара взорвалась мощным, раскатистым аккордом, переходя на припев, от которого у сидевшей в кресле Глязера по спине побежали мурашки:

— Цветы на арене — пламя танца и лёд!

Стремитесь к победе, и она к вам придёт!

А мы будем с вами сегодня, сейчас —

Цветы на арене с любовью от нас…

Прочь тревоги и волненье,

Все сомненья — суета!

Ведь холодным льдом арены

Вас крестили неспроста.

Тренер скажет наставленья —

Передал он всё, что мог,

За учеников уверен,

Выпуская за порог…

На строчках про тренера, который уверенно выпускает своих воспитанников за порог навстречу золотым медалям, Панин-Коломенкин судорожно сглотнул. Его старые, узловатые пальцы крепче сжали край шерстяного пледа. Он, как никто другой в этой комнате, понимал, каково это — стоять у бортика и отдавать часть своей души уходящему на лёд ученику. Марк Фрейдкин и советские поэты будущего снова не подвели — песня прошила этих суровых, видавших виды мастеров насквозь.

Выждав короткую паузу, пока по гостинице люкса ещё плыло эхо финального аккорда, я снова мягко ударил по струнам. Мой голос зазвучал чуть тише, глубже, ведя за собой третью, заключительную балладу этого вечера:

— Под крики «Браво!» и в потоках света

Мы снова выезжаем на поклон,

А мягкие игрушки и букеты

Уже летят на лёд со всех сторон.

Пускай чуть-чуть не удалось вращенье,

В дорожке был едва заметный сбой —

И сладостное это ощущенье

Восторга и победы над собой…

На припеве гитара зазвучала объёмно, раскатисто, заставляя хрустальные подвески на старой люстре едва заметно вибрировать в тон летящей мелодии:

— Вместе с нами как будто поёт

Под коньками искрящийся лёд,

Околдованы мы навсегда

Волшебством серебристого льда.

Пусть за годом проносится год —

Навсегда взял нас в плен этот лёд,

Нам нельзя позабыть никогда

Волшебство серебристого льда…

Мужчины слушали замерев, ловя каждое слово. Строчки про трибуны мировых стадионов заставили Василия Сталина азартно сжать кулаки, а я уже переходил к самому тяжёлому, истинно тренерскому куплету, который выдавал во мне человека, знающего изнанку больших побед:

— Мы подражали с юности кумирам

И восхищались сложностью программ,

Теперь на многих стадионах мира

Трибуны дружно рукоплещут нам.

Секрет победы знали мы заранье,

А в общем, это вовсе не секрет:

Мы влюблены в фигурное катанье —

Красивей спорта не было и нет!..

Как же лёгок полёт, и не каждый поймёт,

Сколько слёз в нём и сколько труда!

Нашей нет в том вины, мы давно влюблены

В волшебство серебристого льда!..

Но отпускать меня из-за гитары никто не собирался. Заметив, как у мужчин отчаянно блеснули глаза, я ухмыльнулся про себя: «Ну что же, раз пошла такая ледовая жара — теперь пора выкатывать и тяжёлую артиллерию от Олега Газманова! Добавим нашей встрече настоящего спортивного драйва».

Я резко сменил меланхоличный перебор на жесткий, чеканящий и упругий маршевый бой. Гитара в моих руках отозвалась сочным, вибрирующим звуком, и я запел во весь голос, заставляя хрустальные подвески на старой люстре мелко дрожать:

— Вот ты выходишь на лёд

И отражаешься в нём,

И твоё сердце поёт,

А лёд пылает огнём.

Сливаясь, пары летят,

И притяжения нет,

И их скользящий полёт —

Всегда вперёд и на свет!

На припеве мой подростковый, ломающийся вокал налился такой яростной, мужской хрипотой, что Василий Сталин непроизвольно подался вперёд, сжав кулаки:

— Лёд и пламя, страсть и слёзы,

Каждый раз — шипы и розы.

Звон коньков нам будет сниться,

Пусть всё это вечно длится!

Лёд и пламя, свет софитов,

Чемпионы не забыты,

Ждёт нас самый трудный бой —

Бой с самим собой!..

Музыка неслась напролом, заставляя уставшие за день мышцы