Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе

Я встал, отставил гитару в сторону и вежливо поклонился вождям. Но уже открывая тяжелую дубовую дверь, я почувствовал, как атмосфера в комнате изменилась. Сталин перестал улыбаться. Его лицо стало каменным, а в глазах появилась та самая тяжесть, которую я видел только однажды — когда он говорил о войне. Даже за весельем он не мог расслабиться. Для него не существовало "нерабочего времени" — только дела, которые нужно решить.

— Погоди, Владимир, — негромко, свинцово-веско произнес Иосиф Виссарионович Джугашвили. Его голос звучал удивительно по-человечески, без привычной сталинской стали. — Хочу от себя лично и от лица всей страны сказать тебе огромное сыновнее спасибо.

Я замер в дверях, не понимая, о чём он.

— Мы успели, — продолжил Сталин, и в его голосе прорезалась та самая усталость, которую он тщательно скрывал от всех. — Вовремя перебросили флот и полностью эвакуировали всех людей с Курильских островов. Это чертово цунами, как ты и предупреждал в своих записях, пришло точно в срок и подчистую разрушило здания Северо-Курильска. Но дома и причалы — это дело наживное, поправимое, мы их заново всей страной отстроим. А вот за спасенные жизни тысяч наших граждан — спасибо тебе, товарищ Володя!

Когда Сталин произнёс эти слова, внутри меня что-то оборвалось. Я стоял в дверях и смотрел на него, а перед глазами вставали цифры из моей прежней реальности: 2336 погибших. Женщины, дети, рыбаки, которых цунами застало врасплох. В той, прежней жизни их тела нашли в руинах через недели. А здесь — они живы. Они сидят в эвакуационных поездах, пьют горячий чай, ругаются на холод и не знают, что обязаны своей жизнью пятнадцатилетнему пацану, который когда-то прочитал об их гибели в учебнике истории.

Я помню ту ночь, когда выгружал эти данные. Виски раскалывались, из носа шла кровь. Я писал, не останавливаясь, потому что знал: каждая минута промедления — это жизни. И вот сейчас, стоя в дверях сталинского кабинета, я понял: это была самая важная выгрузка в моей жизни. Не кремний, не ракеты, не Олимпиада. А эти две тысячи триста тридцать шесть спасённых сердец.

Двадцать три сотни тридцать шесть жизней. Ради этого стоило провалиться в пятьдесят второй год. Ради этого стоило терпеть головные боли, выгружать чертежи, петь Шнурова Сталину. Ради этого стоило всё.

Я молча, с огромным облегчением кивнул в ответ и тихо вышел из кабинета. На душе стало непривычно легко — ради одного этого спасенного города уже стоило провалиться в одна тысяча девятьсот пятьдесят второй год.

Едва за молодым человеком бесшумно закрылась массивная дверь, Лаврентий Павлович Берия наконец-то не выдержал колоссального внутреннего напряжения. Нарком буквально взорвался на месте, нервно сорвал с носа пенсне и в сердцах высказал в сторону ушедшего читинского наглеца пару крепких, истинно мужских ласковых слов, закончив свою тираду сдавленным выдохом:

— Ну каков чертяка, а?! Ты посмотри на него, Коба… Он ведь перед нами сидит и даже ни капли не боится! Вообще страх потерял!

У Сталина от этих слов Лаврентия азартно, по-молодому блеснули глаза, и он понимающе, победно ухмыльнулся в свои седые усы.

— И хорошо, что не боится, Лаврентий. Нам с тобой трусы в преемниках и советниках не нужны.

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»

Глава 14. Хроники ресторанного дебоша

Глава 14.

Выйдя на крыльцо сталинской Ближней дачи в прохладную предрассветную сырость, я увидел негромко переговаривающихся у машины Василия и Николая Власика. Не успел я сделать к ним и нескольких шагов, как генерал Сталин повернулся и огорошил меня «радостной» новостью:

— О, Володя, хорошо, что ты наконец вышел! Тут такое дело… У Светкиной близкой подруги сегодня, оказывается, день рождения в самом разгаре. Сестра мне полчаса назад строго-настрого приказала кровь из носу привезти тебя в ресторан, иначе она устроит грандиозный семейный скандал. Поверь мне на слово, Влад, — Светка если пообещала, то точно сможет…

Я лишь устало пожал плечами, чувствуя, как после тяжёлых разговоров о будущем и спасении Северо-Курильска раскалывается голова:

— Ну… Надо так надо, Вась. Поехали тогда, развлекать кремлёвскую молодёжь.

И, даже не прощаясь со стоящим у крыльца Власиком, я на автомате поплёлся к припаркованной генеральской машине. Николай Сидорович и Василий непонимающе переглянулись, крепко пожали друг другу руки, после чего Сталин-младший стремительно направился следом за мной.

Едва мы миновали строгие посты КПП и выехали за охраняемую территорию дачного посёлка, Василий Иосифович обеспокоено скользнул по мне взглядом:

— Влад, с тобой точно всё в порядке? Лица на тебе нет.

— Всё хорошо, Вась… Просто вымотался я сегодня, устал как собака, — я прислонился лбом к прохладному боковому стеклу. — Слушай, командир… А у тебя выпить с собой часом нет? Душу согреть.

Генерал посмотрел на меня очень внимательно, удивлённо приподняв бровь, но расспросами донимать не стал. Медленно расстегнул синий лётный китель и достал из внутреннего кармана массивную серебряную флягу.

Я взвесил её в руке — грамм двести пятьдесят, не меньше. Аккуратно открутил завинчивающуюся крышечку, и по всему зашторенному салону ЗИСа мгновенно распространился густой, благородный аромат хорошего армянского коньяка. Василий не успел даже рта открыть, чтобы выдать какое-нибудь законное старшее наставление, как я, не поморщившись, в несколько жадных глотков осушил фляжку до самого дна и протянул ему пустой металл. Молодое, не окрепшее четырнадцатилетнее тело, истощённое госпиталем и нагрузками, среагировало мгновенно. Я довольно откинулся на мягкую спинку сиденья, прикрыв глаза и… провалился в кромешную тьму.

Просыпаться у себя в спальне было невероятно тяжело. Опухшие веки решительно не хотели разлипаться, в висках гудел тяжёлый кузнечный молот, но молодой организм настойчиво и ультимативно требовал немедленной прогулки по естественным нуждам. Пришлось в полуобморочном состоянии сползать с кровати. С глухим удивлением я отметил, что спал прямо в цивильной одежде и ботинках — видать, притащили и уложили меня вчера как безжизненное бревно.

Кое-как скинув помятые вещи, я залез под ледяные струи душа. Смыв остатки коньячного угара и накинув пушистый гостиничный халат, я наконец-то уверенно открыл дверь и прошёл в гостиную нашего люкса. Щёлкнул выключателем. Мягкий свет большой люстры залил комнату, и я ошарашенно замер, разглядывая живописную компанию, раскидавшуюся по мебели.

В глубоких креслах и прямо на ковре возле