Десять погребальных нот - Ирина Игоревна Голунцова

Возможно, этот человек действительно проникся к нему сердечным теплом тонкой творческой натуры и именно поэтому не дал Хань Цзишэ вернуться на мост и броситься на помощь Хань И. Но откуда в этом хрупком юноше взялось столько силы для того, чтобы удержать на месте? А вот сил на то, чтобы самому забраться по небольшому скалистому склону у него не хватило…

Обдумывая произошедшее, Хань Цзишэ приходил к неутешительному выводу, что едва ли помнил путь из четвёртого судилища. И как Нань Гуацзы, который дрожал из-за каждого шороха и лип к нему репейником, сумел преодолеть такое испытание? Он ведь по мосту боялся идти, когда их было трое. А тут…

– Брат Хань, – послышался тихий голос, и Хань Цзишэ невольно поднял мрачный взгляд на сидевшего на краю кана Нань Гуацзы. Тот выглядел жутко обеспокоенным, стыдливо потупив взгляд. – Прости меня, брат Хань, это из-за меня госпожа Хань И… я такой ужасный человек….

Что-то шевельнулось в груди Хань Цзишэ. Неужели Нань Гуацзы осознавал, что из-за его действий они потеряли шанс спасти Хань И?

– Понимаешь, я очень испугался за тебя. Ты был так добр ко мне, да и… я испугался за себя. Не хотел снова остаться один. На втором и третьем судилище мне помогали добрые люди, но их доброта погубила их и дала мне шанс выжить. Я был так напуган, что забился в тот храм и никуда не мог уйти.

Хань Цзишэ молчал, ожидая, что ещё поведает Нань Гуацзы. Он выглядел искренне расстроенным своим поведением.

– Знаешь, я ведь по жизни всегда был трусом, – с печальной улыбкой вздохнул Нань Гуацзы. – Наверное, я попал сюда потому, что чинил препятствия своим соперникам на сцене. Я всегда мечтал стать кем-то особенным, мне очень нравилось, когда мой учитель хвалил меня. Но потом стали появляться другие талантливые актёры. О нас говорили одинаково хорошо, а мне хотелось чего-то большего… Меня никто не понимал, кроме моего брата, который, правда, ничего не смыслил в опере. Зато он работал в полиции. И люди, стремящиеся к успеху, во многом одинаковы. Он желал стать лучшим детективом, я – лучшим актёром. Но из-за того, что он пытался спасти невиновных либо дать шанс преступникам, которые совершали не такие серьёзные преступления… сам погиб. И оставил меня одного.

Хань Цзишэ только мысленно хмыкнул, скупо пробормотав:

– Сочувствую.

На самом деле ему было всё равно. Хоть он и знал, каково это – терять близких, вряд ли их ситуации можно сравнивать. Тем более, раз Нань Гуацзы так печалился о погибшем брате, то какого дьявола дал помереть и Хань И, не пустив к ней на помощь Хань Цзишэ? Увидел в нём своего брата? Только проблема в том, что Хань Цзишэ ему не брат, они всего лишь люди, которых свёл случай. Он мог лишь поблагодарить его за то, что тот не бросил его в четвёртом судилище.

– Я тоже сочувствую тебе, брат Хань.

Подавив раздражение, Хань Цзишэ только кивнул. Наверное, в нём кричало горе, однако один только вид этого человека вызывал в нём злость. Хотя до этого он даже сочувствовал ему, пытался помогать. Но тогда у Хань Цзишэ был для этого ресурс, а теперь его доброты и на себя едва хватало.

Опустив взгляд на тарелку с кашей, Хань Цзишэ невесело выдохнул и отодвинул её от себя. Нань Гуацзы удивился и растерянно принял её, но в следующий миг запротестовал:

– Брат Хань, тебе нужно набраться сил. Пусть умереть здесь и нельзя, но тебе нужно восстанавливаться для прохождения следующего испытания.

– Времени ещё полно. Здесь можем находиться месяц, ещё успею наесться, – сползая с кана, проворчал он.

Стоило ему подняться, как Нань Гуацзы засуетился, ища место, куда поставить тарелку. Не обращая на него внимания, Хань Цзишэ направился к выходу, ступая босыми ногами по полу, – ботинки с носками остались у входа в просторную комнату, которую они сняли на ближайшее время.

– Брат Хань, куда ты собираешься?

– В судебное ведомство, нужно посмотреть списки.

– Брат Хань… – в голосе Нань Гуацзы послышались жалобные нотки.

Это вызвало у Хань Цзишэ ещё большее раздражение, но он промолчал, решив проявить снисходительность к Нань Гуацзы. Всё-таки тот беспокоился о нём, хотя, главным образом, из страха остаться в одиночестве – в этом вопросе Хань Цзишэ не обманывал себя.

Его вежливость и игривость всегда были маской, за которой пряталась сломанная пустая душа. Он мог заигрывать с девушками, дурачиться, выискивать среди женственных мужчин скрывающихся дам, но единственные, к кому он был искренне привязан, – это родители и Хань И. И он намеревался сделать всё, чтобы отыскать её в этом проклятом месте.

– Брат Хань, ты же устанешь, – ухватив его за длинный рукав нового ханьфу, который стал для Хань Цзишэ неожиданным подарком, Нань Гуацзы неловко потупил взгляд. – До судебного ведомства так далеко, тебе лучше набраться сил, а вечером сможешь пойти…

– Почему ты пытаешься остановить меня?

Вопрос прозвучал куда спокойнее, чем ожидал от себя Хань Цзишэ. Но ровный холодный тон как нельзя лучше подчёркивал его настроение. А Нань Гуацзы то ли не заметил этого, то ли сделал вид, что не заметил, и продолжал держать его за руку.

– Я… беспокоюсь о тебе, брат Хань. Не хочу, чтобы с тобой тоже что-то случилось. Прости меня за такую грубость…

Совсем сникнув, Нань Гуацзы наконец отпустил его и отпрянул, как побитый щенок, вид которого вызывал жалость. Хань Цзишэ стало совестно. Он с сожалением посмотрел на Нань Гуацзы, а потом, не сказав ни слова, молча покинул комнату.

На улице царила отвратная погода. Не сказать, что здесь хоть когда-то было приятно находиться под открытым небом, но опустившийся туман и серость давили морально, делая атмосферу до безобразия унылой. Учитывая, что у Нань Гуацзы деньги появлялись так, словно он собирал их на дороге, Хань Цзишэ остановил извозчика и, разместившись в коляске, приказал ехать к судебному ведомству.

Он отметил, что с каждым новым судилищем города становились всё богаче, но компактнее. Конечно, от раза к разу количество душ уменьшалось – многие надолго задерживались в местах жестоких наказаний либо бесконечно бродили по судилищам. Но атмосфера внутри каждого последующего города не становилась лучше, наоборот, из владений местных ванов будто выкачивали всю человечность и праздность. Если в городе второго судилища на улицах стояло много торговых лавок, люди пили и играли в кости, а некоторые устраивали и потасовки ради развлечения, то в городе четвёртого судилища уже не нашлось места шумным забавам.

Люди ходили