Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

Яга замотала седой головой.

— Про рыбов ничего не ведаю. Да только в недоброе время ты в Кощеев терем угодила, Василисушка. В недоброе.

Я умолкла. А что тут ещё добавишь? Хорошего времени для переселения в чужое тело не бывает, а уж обстоятельств — тем более. Но как говорил Авраам Линкольн, сдаваться нельзя не только после первого поражения, но и после сотни, поэтому всё, что я могла позволить себе, — это короткий меланхоличный перерыв в тесной избушке на курьих ножках посреди большого и страшного леса. В печи горел огонь, отблески его танцевали по шестку печи, на полатях возлежал Василий, развалившись во всю свою богатырскую длину, а Баба Яга напротив как будто и вовсе забыла обо мне.

— Русская головка, думы без конца, — завела она себе под нос, — ты о чём мечтаешь, девица-краса?..

А вместе с песней наполнялось моё сердце смутной тревогой. Не сиделось мне, не терпелось, внутри стало горячо и муторно. Я и так повернулась, и по-другому, руки на коленях сложила, косу переплела, да всё не то. Надо мне было бежать, а куда, зачем — не знала. Вся эта изба на курьих ногах, и Баба Яга, и громадный её кот, каждая скляночка, каждая веточка — всё было ожившим мифом, сотканным из сказаний, намёков и старины, и не было мне места среди них. Мир этот пожирал меня, такую правильную, рациональную и строгую, логичную и эффективную. Я сидела на лавке, сжав зубы, и мне казалось, что стены медленно, но неумолимо сжимаются, что если я останусь, то они раздавят меня, поглотят, превратив в ещё одну местную диковинку.

Наконец я не выдержала, вскочила с места. Замешкалась под пристальным взглядом Яги, а потом сообразила отвесить ей поклон.

— Спасибо, Бабушка Яга, за кров, за тепло спасибо, и за эту… мудрость твою бесконечную.

— А ну, хватит поясничать, — строго приказала Яга, пристукнув костяной ногой. — Говори, как человек, чего удумала?

Мне даже обидно стало: я же от всей души.

— Мне идти пора, бабушка.

— Куды идтить? Ночь на дворе, — она с кряхтеньем поднялась, закопошилась у печи. — Сейчас поешь, попьёшь да спать ляжешь, всё чин по чину, а утром уж понесёшься, куды тебе надобно.

В словах её была логика, но от одной мысли о ночёвке на границе миров внутренности мои скрутило тугим узлом.

— Не могу, бабушка! Чувствую, что идти мне надо.

— Чует она, — проворчала Яга. — Больно сидалище у вас, у молодых, беспокойное. Слышишь, Васенька, не по нутру ей дом наш, — Васенька лениво зевнул и продолжил смотреть свои кошачьи сны. — Ну, как знаешь, девица-красавица, токмо всё одно бродить посреди ночи без защиты не дело. Вот, возьми клубок свой путеводный.

Я взяла из скрюченных пальцев красный клубок, который помог мне найти дорогу до избушки на курьих ножках, а Баба Яга тем временем сорвала с потолка связку трав, которых там висело огромное количество, ловко подожгла от черепа и принялась окуривать меня густым горьковатым дымом. Он вился вокруг меня кольцами, оборачивался удавкой вокруг шеи, щекотал ноздри, и я чувствовала, как моя тревога и спешка под его воздействием не исчезали, а замирали, заковывались в невидимый лёд. Голос Яги зазвучал глухо, как из-под земли:

— Дым до неба, Слово до Прави. Вот тебе покров, вот тебе щит. Что сзади мертво, что впереди живо, уши заложу шёпоту лесному, глаза отведу от морока ночного. Ноги сами дорогу найдут, а душа назад не воротится. Будь по сему, — тряхнула несколько раз пучком, рассыпая во все стороны горький пепел, а потом кинула его в печь, где тот рассыпался синими искрами. — Слушай теперь меня внимательно, Василиса. Пойдёшь вперёд по тропке, светило своё крепко держи, глаз от клубка не отводи да назад не оглядывайся. Будет разное тебе видеться, страшное слышаться, но пока прямо идёшь, ничего тебе не страшно. А коль обернёшься, так вся моя охоронная волшба рассыплется, останешься одна перед Лесом. А Лес — он живёт по своим законам. Поняла?

Я вздохнула с облегчением. Старое доброе условие, знакомое мне по десяткам мифов, вселило уверенность. Это же не сложно: помни, что всё вокруг морок, иди и не оглядывайся.

— Поняла, бабушка, — я снова поклонилась ей. — Спасибо тебе за помощь.

— Да иди уже, — махнула рукой та. — Да про слова мои не забывай.

Я сжала в руке клубок, подхватила у двери палку с насаженным на неё черепом и взялась за ручку, но в последний момент обернулась.

— Бабушка, а как же так получается: вы Кощея спасли, помогаете ему, мне его историю рассказали… А все говорят, что вы враги?

Баба Яга обернулась, отсветы огня очертили её страшный профиль красной линией.

— А я для него, девица, что сам Кощей — для мира.

— И что это значит?

— Вот доберись до него живёхонькой и сама спроси, — и она отвернулась, будто я для неё вовсе исчезла.

— До свидания, бабушка, — проговорила я в сгорбленную спину, но взаимной вежливости не дождалась. Только Василий, не открывая глаз, лениво шевельнул кончиком хвоста, то ли отгоняя муху, то ли прощаясь. Этого было достаточно. Я вышла, крепко сжимая в одной руке клубок, в другой — светящийся череп, и шагнула в объятия ночи.

Глава 15. Багровый Леший

Тёмный лес встретил меня осенним холодом. Как бы долго и ни грелась у печи, промозглая ночь вмиг выстудила остатки тепла. Я зябко поёжилась и хотела было обернуться назад, на окна избушки, которые наверняка горели уютным жёлтым огнём… но замерла. Воспоминание о недавней угрозе стукнуло, словно бита по затылку: “А коль обернёшься, так вся моя охоронная волшба рассыплется”. Несмотря на холод, спина моя покрылась липкой испариной. С трудом сглотнув слюну, я тяжело спустилась на землю и выпустила из пальцев дрожащий от нетерпения клубок. Оказалось, что он светился, и красный свет этот исходил из самого его нутра, пульсирующий, словно стук сердца. Выглядело это донельзя жутко в кромешной темноте среди завывания ветра и стонов деревьев, зато мой путеводитель было отлично видно на лесной тропе.

Я шагнула за шаткую оградку, буквально физически ощущая, как покидаю уютную защиту избушки на курьих ножках. Тропа, освещенная неверным сиянием клубка, была единственной нитью реальности, протянувшейся сквозь лесную чащу. В первые минуты было жутковато, но не более — то моя фантазия разыгралась и подкидывала призрачные образы. Но затем сзади раздался долгий влажный стон, полный такой тоски и одиночества, что сердце замерло, а потом пустилось в дикую пляску,