Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

— Пошёл, Огонёк.

Дорога к терему стала для меня сплошным испытанием на прочность. Каждый шаг Огонька отдавался в моем теле глухой болью. Я ерзала, пытаясь найти хоть какое-то положение, при котором перестало бы ломить кости, но тщетно. Внутренняя поверхность бедер заныла от непривычного напряжения и трения, и я с тоской подумала, что к концу пути отобью их окончательно.

Ситуацию усугубляла вынужденная близость Кощея. Он сидел сзади, прямой и молчаливый, а я оказалась зажата между его телом и шеей Огонька. Я чувствовала каждый его вдох спиной, ощущала сквозь тонкую ткань моего платья и его одежды неприступную твердость его торса. Порванный сарафан то и дело сползал с плеч, оголяя искусанную кожу, и я поправляла его резко, раздраженно, а Кощей неизменно поддерживал меня, чтобы я не свалилась в приступе собственной ярости, чем донимал ещё больше. От его запаха кружилась голова, и смущение разливалось по щекам жарким румянцем. Чтобы отвлечься от собственных мыслей, которые начинали метаться в опасном направлении, я пропустила сквозь пальцы густую плотную гриву Огонька.

— И как ты умудряешься ездить на этом... костлявом чудовище? — выдохнула я, подпрыгивая при очередном толчке. — И не отбить себе всё, что там ниже пояса?

Прозвучало это гораздо глупее, чем я планировала, и я мысленно себя похвалила за выдающееся остроумие. Позади меня раздалась короткая, тихая усмешка.

— Это, Василиса, вопрос сноровки, а не удобства, — голос Кощея оставался спокойным, отчего моя реплика казалась еще более идиотской. — И мастерства. Я ж не мешок с репой на возу.

И только тогда я обратила внимание на то, как он сидит. Кощей не был статичен. Он не сопротивлялся движению коня, а подстраивался под него, его бедра и поясница мягко амортизировали каждый шаг, каждый толчок. Он не ехал на лошади — он двигался вместе с ней, становясь частью этого костистого существа, его продолжением. В этом не было ни суеты, ни усилия — лишь результат многовековой, отточенная до автоматизма практики. Мои собственные неуклюжие попытки усеться поудобнее на его фоне выглядели жалким дилетантством. Я стиснула зубы и замолчала, смирившись с тем, что этот путь будет болезненным и унизительным.

Но постепенно чаща начала редеть. Давящая тишина Леса, в которой слышалось лишь наше дыхание и мерный топот копыт, отступила, уступив место обычному ночному шепоту — сверчкам, ветру в кронах, далекому уханью филина. Воздух перестал быть густым и сладковато-гнилостным, став просто холодным и свежим.

И вот, наконец, Огонёк вынес нас из-за последней стены деревьев на открытое пространство.

Впереди, на пригорке, высился его терем. Призрачный и строгий в лунном свете, с остроконечными башенками, похожими на обсидиановые кинжалы, вонзенные в ночное небо. От него веяло не уютом, но порядком. Незыблемым, холодным и, в данный конкретный момент, бесконечно желанным. Это была его крепость. И сейчас она была моим единственным спасением.

Кощей легко спрыгнул на землю, и мне почему-то стало холоднее. Он протянул руку, помогая спуститься, а затем коротко свистнул, отпуская Огонька. Тот мотнул головой, рассыпая гриву, и скрылся в предрассветной дымке.

— Тебе нужно хорошо отдохнуть, — говорил Кощей, вышагивая рядом. Терем уже не спал: с кухни доносилось громыхание посудин, мимо нас прошмыгнула пара мороков. — Я распоряжусь, чтобы тебя не беспокоили. С Ягой я поговорю лично и, если это будет важно, сообщу о её судьбе.

Мы остановились в просторной светлице, где под окнами в рядок стояли пустующие пяльца — как раз напротив двери в мою спальню. Усталость навалилась на мои плечи, как мешок муки, и теперь в тепле Кощеева терема мне не нужно было ей противиться. Я хотела ещё раз попросить его не причинять зла Яге, но когда открыла рот, из него полились совсем другие слова:

— Внемли мне, костяной щёлкатель, внемли и запоминай! — возвестила я зычным голосом и сама настолько испугалась, что сон вмиг пропал. — Ты мнишь себя царём нашим? Ты место пустое, а царство твоё гниль да червоточина!

Кощей нахмурился, а я в ужасе глазела на него, не в силах понять, что со мной происходит. Пыталась закрыть рот, сжать губы, но моё собственное тело не слушалось, губы предательски шевелились, язык бился о зубы, проговаривая каждую чертову согласную.

— Ты забыл, чьи это земли? Чей воздух в лёгких твоих? Мои деды-леса стояли тут, когда тебя, щелкопёр бледный, и в помине не было! Ты на чужом хребте выстроил свой поганый терем и возомнил себя богом?

То были тяжелые слова, полные злобы и презрения. От них становилось горько во рту, но они текли, словно яд, и никак не останавливались. Мне было страшно и за Кощея, который с каждой секундой смурнел всё больше, и за себя, потому что такой хулы Кощей мне не простит.

— Я спущу на тебя всю мою рать, и кикиморы болотные выгрызут глаза слугам твоим! — я залепила руками рот, но это не помогло. По щекам моим покатились слезы беспомощности, из груди вырывалось рыдание, но я всё продолжала говорить. — Вурдалаки подточат фундамент, и утроба земная разверзнется и поглотит последний камень! Я корнями осушу землю твою и останется она во веки веков мёртвою. И я найду погибель твою, Кощей, и сомну подобно сухой ветви. И буду смотреть, как ты подыхаешь у ног моих. Лес всё помнит, мертвяк гнилостный, и он идёт за тобой.

Поток мерзости прекратился, я наконец смогла сжать пересохшие губы и лишь мотала головой из стороны в сторону, молчаливо умоляя помиловать меня. На Кощея страшно было смотреть. Щёки его впали, на лице залегли глубокие тени, а глаза сияли навьским хладом. Если он захочет убить меня, ему хватит одного движения пальцами.

— Леший прикасался к губам твоим? — вместо этого спросил Кощей. — Может, отдавал что-то? Угощал?

Я продолжала мотать головой, как болванчик. А потом вдруг вспомнила, распахнула от озарения глаза.

“Тьмура!”

— Что это было?

— Брусника, — просипела я, и мой голос звучал хрипло и чуждо. И как будто снова вспомнила на языке вкус ягоды, отравившей чужой волей. — Ты не убьешь меня?

— Убью. Но точно не тебя, — ответил Кощей холодно, но я ясно видела, в какой он ярости. — Ступай в горницу и отдыхай. Я пришлю за тобой.

О каком отдыхе могла идти речь? То, что Леший совершил со мной, было непростительно, унизительно до глубины моего существования. Но чтобы справиться с той мерзостью, что влил в меня Леший, не было никаких сил. Я как сомнамбула вошла в комнату, залитую розовыми лучами восходящего солнца. Прошла к кровати, на ходу стягивая