Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

собой, и эта поляна тоже скрывалась, а я продолжала идти все глубже и глубже. Поляны с чудными зверями, рядами грибов и рубиновой брусникой оставались позади, как забытые сны. А впереди лес наступал, становясь всё дремучее, всё плотнее. Он был тёмно-зелёным и коричневым, насыщенным влагой недавних дождей и таил в себе какую-то печаль, звенящую тоскливую ноту приближающейся осени. Воздух густел, наполняясь запахом влажного мха, перегноя и чего-то древнего, незнакомого. Вскоре ни один луч солнца уже не пробивался сквозь сплошной полог листвы. Тьма стала осязаемой, давящей. Я наконец вспомнила о черепе. «Светоч, гори!» — и два луча вырвались из глазниц, упёршись в тьму впереди, как прожектора. Они не только освещали путь, сколько пробивали в мраке узкий дрожащий тоннель. Тонкие березки и осинки сменили вековые дубы и ели, толстые стволы покрывал мох, корни взрывали подстилку, изгибались над землей, завязывались в узлы. Лес полнился звуками, шорохами, вздохами. Тут и там мелькали глаза, большие и круглые, любопытные, зловещие. Каждую секунду казалось, что кто-то наблюдает за мной, ждет, пока я оступлюсь, сойду с тропы и тогда…

Избушка выросла, словно из-под земли. Клубок выкатился на поляну перед ней, по дорожке добрался до оградки, перепрыгнул через неё и остановился. Я же замерла на границе поляны, как завороженная.

Настоящая изба на курьих ножках. Она отличалась от реконструкций так же, как болонка отличается от волка. Небольшой добротный сруб с крышей, покрытой мхом, стоял на толстых птичьих ногах, темно-желтых, почти коричневых, с глубокими тёмными складками на коже. Ноги эти заканчивались когтистыми лапами, которые хищно впивались в землю. Избушка смотрела на меня тёмными проёмами двух оконцев, а дверь, похоже, была обращена к лесу.

Я открыла калитку — она протяжно заскрипела — и прошла за ограду. Потопталась на тропинке в нерешительности, потом откашлялась.

— Гм! Уважаемая избушка! Настоящим уведомляю вас о необходимости предоставить точку входа для проведения переговоров с уполномоченным представителем Кощеева царства, коим являюсь я, Василиса. Предлагаю совершить ротацию на сто восемьдесят градусов!

Я замолчала, ожидая реакции. Ничего. Даже птицы в лесу, казалось, перестали щебетать, чтобы понаблюдать за этим унизительным зрелищем. По щекам пополз предательский румянец. Где-то в глубине души зашевелилось давно забытое чувство — стыд. Стыд за свою неуклюжесть, за свою попытку натянуть бизнес-процессы на живую, дикую сказку.

Я глубоко вздохнула, сдаваясь. Плечи мои обмякли. Я закрыла глаза, отбросила всё: и менеджмент, и гордость, и попытки быть кем-то, кем я не была в этом лесу. И из глубины памяти, сквозь годы и наслоения прагматизма, прорвалось то, что знала любая девочка в моём детстве.

Голос мой стал тише, почти шёпотом, но слова прозвучали так же ясно, как если бы я кричала:

— Избушка-избушка… встань к лесу задом, а ко мне передом.

Раздался оглушительный, сухой скрип, будто скрипели суставы мира. Избушка повернулась на своих мощных ногах, и теперь тёмный проём двери смотрел прямо на меня, словно приглашая войти. Сказка сработала. Не документ, не приказ, а сказка. И в этот момент я впервые ясно увидела, что мой менеджмент в этом мире обречён быть гибридным. Либо он будет наполовину состоять из магии, либо не будет работать вовсе.

— Кто избушку мою ворочает, покой мой нарушает? — раздался скрипучий голос, и на пороге появилась Баба Яга. Вид её был столь каноничен и сказочен, что я искренне удивилась: да не может быть.

— Здравствуй, многомудрая Бабушка Яга, — протянула я, совершая глубокий поклон. С этой женщиной в лохмотьях, с выдающимся горбатым носом и жёлтым клыком над верхней губой умничать совершенно не хотелось. — Зовут меня Василисой Прекрасной, вот, гостинцев тебе принесла.

Баба Яга окинула взглядом полянку перед избой, вздрогнула, заметив меня. Потопталась на месте, приглядываясь, а потом вдруг повеселела.

— Ишь, и взаправду Василиса! — радостно проскрипела она. — Пришла таки! Ну так не стой, проходи, гостьей будешь…

Я оглянулась на лес, как будто он мог мне в чём-то помочь, но тот молчал, и я решилась последовать за бабкой. Дверь со скрипом отворилась сама, пропустив меня внутрь, и захлопнулась деревянным стуком. Воздух ударил в нос — густой, сложный, сотканный из запахов сушёных трав, древесной смолы, пыли веков и чего-то кисло-сладкого, напоминающего забродившие ягоды.

Большую часть избушки занимала русская печь. Исполинская, белёная, похожая на пузатый курган, она уходила в темноту под потолок. Её утроба была наполовину скрыта заслонкой, и из неё лился жар и тусклый багровый свет, озарявший большой рассохшийся стол с дорожкой посередине и лавку перед ним. Стены были сплошь утыканы полками, заполненными жуткими сокровищами: склянками с мутными жидкостями, связками сушёных кореньев, причудливыми керамическими кувшинами. Повсюду висели пучки трав, развешаны были лоскуты тканей, а в углу, на огромной дубовой столешнице, лежала раскрытая книга в потрёпанном кожаном переплёте. Страницы её пожелтели, а буквы, казалось, шевелились в полумраке.

Но главным впечатлением были черепа. Они служили не для украшения, а имели самое что ни на есть практическое назначение. Черепа мелких существ — птиц, грызунов, даже один человеческий — висели на гвоздях и стояли на полках, и в их глазницах теплился мягкий, живой свет, заменяя собой свечи и лампады. Они освещали избу своим призрачным сиянием, и от этого становилось и жутко, и спокойно одновременно.

Большой чёрный кот, протиснувшись в дверь, лениво вспрыгнул на полати, свернулся клубком и уставился на меня своими горящими глазами, завершая картину. Баба Яга проковыляла к нему, запустила скрюченные от страрости пальцы в густую шерсть, приговаривая:

— Ой ты, котенька-коток, ой ты, чёрненький бочок… Васенька мой, Васенька. Проголодался, подлец? Сейчас, бабушка тебе сметанки положит, кровопийца мой ненаглядный.

Охая и ахая, Баба Яга полезла под лавку у печи.

— Бабушка, давайте помогу, — вызвалась я.

Она посмотрела на меня подозрительно, а потом милостиво разрешила:

— Помоги, коль не шутишь.

Я заглянула под лавку. Мне показалось, что пространство там искажается, вытягиваясь в бесконечность, и вся бесконечность эта была заставлена кувшинами, горшками, склянками, мисками и прочей утварью. Я видела даже старый ухват, рукоять его уходила в темноту и терялась там.

— Ты сразу же увидишь, горшочек глиняный, белой тряпицей укрытый да бечёвкой перемотанный, — подсказала бабка.

Действительно, совсем рядом я увидела такой горшок. Вынула его, стараясь игнорировать странное шевеление в глубине, где и глубины-то никакой быть не могло, и передала его Бабе Яге.

— Вот спасибо, голубушка, вот услужила. Васеньке нашему сметанка будет свежая да жирненькая, — с этими словами она отложила в плошку коту порцию сметаны с горкой и поставила на пол.

Васенька открыл один глаз, оценил угощение