Общество летучих мышей - Александра Сергеевна Маркеш

Недолгий сон не принес покоя. Ей мерещились то зеленые глаза, то размытое, словно за запотевшим стеклом, лицо матери. И лишь Мэрилин, с каждым днем льнувшая все ближе в поисках места потеплее и помягче, оставалась отрадой. Существо, для которого она была и матерью, и богом – и всем, и никем одновременно.

– А ведь я однажды отобрала тебя у матери. Представляешь? Право, ты уже заметила, что я не кошка. Да я даже не человек… – Ее длинные ногти расчесывали пушистую голову, оставляя в шерсти тонкие бороздки. Мэрилин с закрытыми глазами приподнимала нос и мурлыкала, готовая провести так все время до завтрака.

Встали они поздно. Колокольчик входной двери не звенел, подгоняя хозяйку, поэтому она была не намерена выпутываться из полудремы и тяжелых одеял. Когда же предаваться бессилию было уже невмоготу, Агата выбралась из постели. Плечи съежились от холода и еще долго вновь согревались под темным бархатным халатом. В замершей тишине раздался мелодичный звон.

– Месье Рац? – Она быстро спрятала свои истерзанные прошлой жизнью руки в тепло карманов.

– Агата Львовна.

– Сейчас нет книг на иностранном языке. Вряд ли мы сможем чем-то вас удивить.

– Я должен признаться вам.

– В чем же?

– Я встретил вас много лет назад и с первого взгляда был очарован вами.

Агата замерла, не зная, как реагировать на эти странные слова.

– Кофе? – предчувствуя неладное, она попыталась сменить тему. Ей так хотелось, чтобы он замолчал… Она привыкла к затишью между ними и теперь, казалось, не могла вынести перемену. Так бывает, когда только преисполнишься нежности к мягкой понурой осени, а потом в одну ночь лужи покрываются льдом и утренний мороз обжигает губы.

– Простите мне мою нерешительность, я до последнего сомневался. – Он сжимал в руках снятый шарф, который не осмеливался повесить на вешалку, утверждая свое присутствие. Во всех его чертах отражалась ожесточенная борьба с самим собой, но Агате была неизвестна ее причина. То ли он силился не смотреть на нее, но рамки приличия сжимали со всех сторон, то ли жаждал ее взгляда, но что-то заставляло опустить глаза к шахматной плитке. – Думал, мой брат нашел похожую девушку, чтобы вернуть меня en Russie. Но я уверен…

– Не понимаю, о чем вы. Мы не могли встретиться в прошлой жизни. Не сочтите за дерзость, но вряд ли бы я напрочь забыла хорошо одетого мужчину вашей наружности.

– Это было на рынке… Вы со своей подругой покупали ленты для платьев. Кажется, тогда она звала вас Агафьей. В тот день вы так ругали извозчика, не стесняясь выражений, что, простите, встретив вас вновь и не увидев того народного запала, я уж думал, наваждение…

– Выходит, вы знаете, что я не… – Наконец она окончательно проснулась. Будь она человеком, столь поспешные шаги навстречу ему вызвали бы головокружение. – Кто еще осведомлен? Ваш брат?

– Да, в тот день он был там. Однако я думал, что, пробыв столько лет подле вас, он хоть раз упомянул мою, как же он тогда выразился… мальчишескую дурость влюбиться с первого взгляда в подневольную. Простите… Я не хотел вас никак задеть… Ваше происхождение не имело значения для меня тогда, а сейчас уж оно и вовсе стерто временем.

– Не понимаю, что вы имеете в виду. Я познакомилась с вашим братом в тот же день, когда увидела вас. В этом сентябре.

– Но как же так… Я думал, он заботился о вас все эти годы. Он сказал мне, что вы мертвы, не пустил на похороны, я все равно приехал в город, все судачили… Он думал, что мой пыл поугаснет и я останусь подле него, но я уехал. Потом в этом году брат написал, что сделал вас вампиром и забрал к себе, просил приехать, я тут же бросил все и вернулся… Как же так…

– Значит, я все это время была разменной монетой для богатых господ…

– Агата, я…

– Я вынуждена просить вас уйти.

– Агата.

Ей не хотелось унизиться еще больше, посему девушка развернулась и начала подниматься по лестнице. Если он не намерен уходить, то это сделает она. Стоило носку сапожка коснуться последней ступени, как входная дверь захлопнулась. Плечи Агаты наконец обессиленно опустились и задрожали. Все погрузилось в бледно-розовую пелену, но даже через нее Агата заметила движение слева. Бешеные глаза метнулись в сторону. Там стояла Варенька с дрожащими губами и влажными от слез щеками.

– Барышня, может, закрыть сегодня магазин? Вы отдохнете, наберетесь сил. Так вот почему вы никогда не показываете своих рук – должно быть, натерпелись… – Она не успела договорить. Покой коридора прервал хлесткий звонкий шлепок оплеухи.

– Сколько раз я говорила не подслушивать господские разговоры? – Агата ударила снова. Сейчас тихие всхлипы только разжигали в ней ярость, выжигая все внутри дотла. Потом еще удар, и еще. В нос ударил тонкий запах металла. Через звон в ушах прорезался отчаянный крик.

– Простите, я больше не буду! Никогда не буду! Я виновата! Простите! Простите… – Варя упала на колени и, обнимая ноги, поцеловала окровавленными губами сапог. Агата тут же отпрянула.

– Уходи. Пошла вон! Прочь! Чтобы духу твоего здесь больше не было! – Ей хотелось кричать так, чтобы болело горло, чтобы что-то бесповоротно надорвалось в ней, чтобы она начала отхаркивать кровь.

Она раскрыла ставни настежь, вдыхая полной грудью холодный влажный воздух. Ногти впились в мокрый деревянный подоконник, и куски облезлой краски вонзались в бледную кожу, оставляя розовые причудливые узоры. Девушка наполовину выглянула на улицу, подставляя лицо под дождь. Ей хотелось, чтобы небо низвергло на нее свой гнев, ударило в лицо с острыми чертами, впилось маленькими иголками в кожу. Будто это могло искупить то, что напуганная побитая Варенька, промокшая насквозь, бежала домой, шлепая прохудившейся обувью по лужам. Будто это могло исправить то, что Агата Львовна Фаворова стала еще больше напоминать тех, от чьего презрения однажды бежала.

Осип… Как она могла говорить ему такие жестокие вещи? «Кровь не водица»? Но ведь это она влила свою в его вены – вместо того, чтобы оставить умирать в февральской слякоти, пока вокруг него расцветают полупрозрачные маки.

В этот вечер дождь смывал с нее слезы, как кровь с шеи в ночь побега из дома, где она была жестока предана Мари. Он вновь размывал четкие линии, сводя их медленно, постепенно, пока они не станут столь же блеклыми, как