Общество летучих мышей - Александра Сергеевна Маркеш

и та жизнь, к которой она напрасно стремилась. Она бежала от крестьянской доли к свободе, которую выгрызала год за годом, меняя имя, привычки, ценности. И вот Агата в этой самой комнате. Богатая, сильная, уважаемая – и вновь беззащитная. Удачно разыгранная пешка, которой можно пожертвовать, с которой необязательно считаться. Месье Рац успешно воспользовался ее тщеславием и алчностью, которые когда-то были всего лишь ростками справедливого желания жить, а не существовать, пока приказывает барин.

Она не могла и мечтать о том, что имела сейчас. Этот магазин с дубовыми стеллажами книг, эти спальни наверху с огромными кроватями, эти платья с оборками…

Агате никогда не доводилось так мучительно желать смерти.

Глава XV

Боюсь души моей двуликой

И осторожно хороню

Свой образ дьявольский и дикий

В сию священную броню[29].

Ладан. В храме этим запахом было пропитано все. Он забирался под кожу и заставлял людей думать о вечном, пока они разглядывали росписи где-то там, недосягаемо высоко. В святой обители было тихо. Никто уже не молился, не зажигал свечу, не шелестел одеждами, осеняя себя крестом и преклоняя голову, чтобы приложиться к иконе. Надин была откровенно далека от благодати и потому сейчас ждала встречи не внутри, а сверху, у колокола, где тление кадил не могло ее настичь. Что ж, если она и была ангелом, то скорее карающим во имя справедливости.

Похоть. Тяжкий грех, которому предавались на ее глазах многие мужчины, чем вызывали, как она считала, праведный гнев. В любом случае себя она ни в чем виноватой не считала и в святые места наведывалась с высоко поднятой головой, чтобы взвесить сердца тех, кто так стремился стать ближе к Нему.

Там, где обходились малым, питались пустой похлебкой обещаний исправно соблюдать заповеди, Надин чаще всего находила пир нарушенных клятв, которому предавалась, не стесняясь святынь. Встретить робкий отпор, обещавший голод, было интересно, но только в первый раз. Та сцена с попом определенно ударила по самолюбию. Искусству искушения она училась дольше, чем этот священник существовал на земле, и быть побежденной им? Нет, как можно. В конце концов, все они, даже если начинали по-разному, заканчивали одинаково – в ее руках.

Острые ногти заскрежетали о колокол, оставляя пять тоненьких, как нить, царапин. По ее воле покой святой обители был нарушен. Надин очень любила, когда случалось именно так, как ей хотелось, и поэтому, если мужчины показывали пример добродетели, начинала раздражаться и напирать с новой силой, вместо того чтобы поверить во что-то чистое. Ее клыки вонзались смертельной хваткой и не оставляли жертву до последнего вздоха.

– Брат Илия. Отчего не встретил гостью в прошлый раз? Я ведь приходила к тебе. – Ее голос доносился сверху, звенел, разбиваясь о колокол, и летел в него осколками, пока юноша несся по бесконечным ступенькам к Небесам.

Наконец семинарист в черных одеяниях оказался на крыше. Надин любовалась суровыми голубыми глазами и сжатыми губами. Неужели упрямец продолжит противиться?

– Священник рассказал мне все про моего ангела. Вы напрасно ищете грех под этими сводами. Час уж поздний.

– И правда. Так темно, боюсь, без вас мне никак не спуститься.

– Что ж, идемте, сестра.

Надин прыснула от смеха и подошла к спуску.

– Ничего не видно, вам придется подать мне руку. – Бледные тонкие пальчики потянулись к черному рукаву. Юный семинарист не противился. Лишь улыбнулся и покачал головой, продолжая путь.

Мертвое сердце безудержно колотилось, предчувствуя, что эта встреча – последняя. Надин не собиралась сдаваться так просто. В непоколебимость добродетели юноши, который так рано решил отказаться от мирских удовольствий, толком не вкусив их, верилось с трудом. Раз уж больше им не встретиться, Надин должна сделать все, что в ее силах, в эту ночь.

– Разве я нисколечко вам не нравлюсь?

– Вы созданы по Его подобию, как вы можете мне не нравиться?

Упорство Илии начинало порядком надоедать. Надин, находившая его самым красивым из всех семинаристов, что успела повидать за свою долгую жизнь, с досады оступилась и пропустила ступеньку.

Наконец на его лице отразились признаки внутренней борьбы, которые были столь занятны, что Надин почти не обращала внимания на свою уродливую душу, отпечатавшуюся в зеркале голубых глаз. Ее сладострастные уста все приближались

– Не надо. Уж не знаю, кто вы. Уверен только в том, что искушений ангела стоит избегать так же, как и демона. Я решил посвятить жизнь Богу.

– А что, если это Его подарок за верность?

– За верность воздается только в другой жизни.

– За отступничество тоже. И слава Богу. – Надин рассмеялась. Бесконечные ступеньки закончились, как и борьба, из которой она вышла побежденной. Чувство, незнакомое и волнующее, очистило мысли.

– На прощание. – Белокурый ангел обхватила его руку и прильнула к ней устами. Надин много раз видела этот обычай и никогда не думала, что однажды сама повторит его.

Губы обожгло. Ее испуганные, широко распахнутые глаза метнулись к просветленному лицу.

В церкви послышался шум. Брат Илия бросился туда, желая узнать, в чем причина беспорядка. Ошарашенная Надин невольно поплелась за ним, не готовая отпускать то, во что наконец поверила.

* * *

В кухне под светом лампы все искажалось до тонов охры. Редкие светлые предметы обихода выделялись пятнами ярких одуванчиков, но в остальном все пространство накрывала легкая теплая полутень. Николай Сулов, не успевший прочитать газету с утра, теперь был полностью погружен в это занятие, пока Софья наливала им чай. Ее отец взял кружку не глядя и лишь слегка обмакнул губы, пробуя на температуру. Николай Сулов не любил кипяток. Всяко приятнее пить чай большими глотками, чувствуя вместо онемения языка легкий привкус чайного листа. Когда же к чаю были баранки, в его душе царил праздник: щеки наливались румянцем, и закрученные на концах усы подрагивали в блаженной улыбке. Привыкнув к беспорядку на работе, он искал покоя в таких маленьких моментах благодати, даже если это значило закрывать глаза на что-то важное. Приятное неведение, к которому он так пристрастился, не позволяло проблеснуть мысли о надвигающейся буре ни на мгновение. К тому же его Сонечка уже в детстве была умна не по годам, что же могло с ней статься по взрослению? Дочь после смерти жены осталась в его жизни последней отрадой, которую ничто не могло омрачить.

– Папенька, Дмитрий и Осип стрелялись.

Мужчина не отнял от лица газеты, даже наоборот, ненароком закопался в