Две судьбы Хальвдана Черного - Елизавета Алексеевна Дворецкая

одному человеку пришла на ночь глядя такая же старуха, да еще напросилась спать к нему в постель. Он ее пустил, а ночью глядит – на месте старухи лежит молодая и красивая, в белой шелковой сорочке. Ну они и того… поладили.

– Такое бывает только на Йоль. Но если хочешь попытать счастья, я велю вернуть ее – можешь положить с собой и подождать, не превратился ли в молодую.

Сигтрюгг хмыкнул с явным сомнением и невольно бросил взгляд на рослую служанку по имени Бирса – та имела суровый вид, однако казалась ему привлекательной. Лет тридцати, Сигтрюгг был человеком рослым, худощавым, с очень светлыми длинными волосами, которыми гордился и за которыми следил: часто мыл, расчесывал и заплетал в косички. Черты продолговатого лица его были довольно правильны – достаточно, чтобы, имея звание конунга, считаться красавцем. Портили его только глаза, слишком близко посаженные, и нос с чуть выгнутой спинкой, а еще – привычка к беспокойной улыбке, за которой он словно бы прятал неуверенность.

Сильно выдохнув, Гандальв конунг сел на прежнее место, вытянул ноги и взялся за свой кубок – бледного зеленоватого стекла, с широким основанием, узкой шейкой и широким горлом, обведенным ярко-синей полосой. Торопливо подошла Бирса и подлила пива; Гандальв выпил с видом человека, сделавшего тяжелую работу.

…В это время старуха, выброшенная на дождь, не тратила времени на жалобы или брань, а проворным зверьком шмыгнула за угол дома. Высоко в небе сверкнула молния, на миг глазам старухи явилась исполинская фигура мужчины – стоящие дыбом волосы сливаются с черной тучей, в бороде играют молнии, глаза горят, в поднятой руке – смертоносный молот. Мигом старуха присела, съежилась, сделавшись похожей на большой ком грязи. О нет, нет, мать Ангрбода, защити, он не увидит меня, я слишком мала и неприметна… Гром ударил, но старуха оставалась неподвижна, как камень: само близкое присутствие Недруга Йотунов сковало ее…

– Не только на Йоль, – сказал тем временем в теплом покое Сигтрюгг конунг. – Когда случается гроза, весь Альвхейм сотрясается и оттуда может выпасть что угодно.

– Мы и сейчас в Альвхейме[24]. – Гандальв опустил кубок на колени. – Если надумаешь опять жениться, то хорошие девчонки у нас тут есть. Вон, хотя бы Бирса. – Он кивнул на служанку с кувшином. – Бирса, хочешь выйти за Сигтрюгга конунга?

– Куда уж мне! – Бирса насупилась. – Сигтрюгг конунг еще мужчина молодой – ему нужна красивая дочка конунга.

– Я вот еще что подумал, – как бы между делом сказал Сигтрюгг. – У тебя ведь три дочери, они уже взрослые, и скоро найдутся охотники взять их в жены. И тот, кому достанется, скажем, старшая, пораскинет умом да и скажет себе: а ведь Раумарики мог бы стать приданым моей жены, останься он в руках Гандальва конунга. Соберет он войско да и явится…

– Ну так что же? – небрежно бросил Гандальв, незаметно хмурясь: кому же понравится вспоминать о своих неудачах. – Ты – мужчина, ты отстоишь твое добро. А нет – тебя с почетом примет Один. Какой иной участи ты хочешь?

– Участь-то хороша, но хотелось бы попасть туда попозже! – Сигтрюгг кривовато усмехнулся. – Иное дело ты, Гандальв, ты мужчина зрелый, старость не за горами, и для тебя куда лучше пасть в бою, чем дожидаться «соломенной смерти». Но я бы пожил еще лет пятнадцать, а то и двадцать…

– Так чего ты хочешь? – уже не скрывая досады, ответил Гандальв.

– Ну, проще говоря, если бы, скажем, ты выдал твою старшую дочку за меня, то и Раумарики мы могли бы считать ее приданым. Как тебе такое?

– Едва ли что выйдет, – проворчал Гандальв. – У меня не так много земли, чтобы раздавать фюльки дочерям.

– Но у вас есть такой обычай в роду! Твоя тетка Альвхильд ведь получила в приданое этот край, – Сигтрюгг взмахнул рукой, будто обрисовывая окрестности усадьбы, – и этот остров, и земли дальше на север вдоль Вика. Ими же владел Гудрёд из Вестфольда, мне рассказывал отец.

– Моя тетка Альвхильд… – Гандальв перевел дух и снова взялся за кубок. – У Альварина, моего деда, выжило только двое детей: мой отец и она. И она была старше. Бабка моя Тюрви умерла родами, когда Альвхильд было тринадцать; она осталась хозяйкой в доме и так хорошо со всем управлялась, что деду больше не было нужды жениться. Челядь, отец рассказывал, перед нею дрожала! Она сама, как надумала выходить замуж, сказала деду, что получит в приданое часть земли и эта земля останется в ее владении. Дед не мог ей отказать, хотя мой отец и был недоволен. Дед был уже стар, а она была такая боевитая, он сам ее боялся. Поговаривал, что случись война, она сама наденет шлем и кольчугу, как валькирия, и поведет войско. А уж когда она умерла, и деда тоже не было к тому времени, отец и забрал эти земли назад. Ему-то с самого ее замужества было досадно, что дед так распорядился и он потерял земли.

– Но это было не очень-то законно! – хмыкнул Сигтрюгг. – У нее же остался сын, Олав.

– Отец сказал, что раз у нее только один сын, то ему довольно Вестфольда, а управлять двумя фюльками ему будет не по силам. Так вот – у меня-то шестеро детей выросло! Мои трое оболтусов загодя дерутся, делят мои земли, хоть я еще и жив. У среднего, Хельсинга, есть в голове немного ума, у двоих других одно честолюбие, с ними не сговоришься. Чтобы отдать хоть пядь сестрам в приданое – они и слушать не станут. Так что даже если бы я, допустим, поддался на твои уговоры, они придут со щитом к тебе, не успеет на моем кургане вырасти трава. Вот сам и думай…

Гроза тем временем уходила прочь, раскаты гремели уже над морем на западе. Старуха, по уши забрызганная грязью, осторожно подняла голову, исподлобья осмотрела небо. Встала на ноги, держась за стену из вкопанных стоймя толстых досок. Что-то в досаде ворча, подняла перед собой сжатые кулаки, закрыла глаза и сильно дернулась, будто стараясь вылезти из собственной шкуры…

Миг – и старуха исчезла! Вместо нее под стеной появилась молодая девушка в белой одежде, с белыми как снег волосами ниже колен. Открыв ярко-желтые, как у кошки, глаза, девушка прежним путем устремилась к двери. Слишком длинный подол платья из белой шерсти волочился за ней, разбрызгивая воду в лужах…

– Ну, коли дело не сладится, ничего не поделать, – сказал Сигтрюгг и протянул кубок Бирсе, чтобы налила еще. – Может, мне еще повезет и