Странная Вилма - Лора Лей

возможностью преодоления больших расстояний с минимальными усилиями со стороны человека, еще и чувство свободы, силы, скорости, недостижимой для двуногого существа, если оно, конечно, не спринтер. И это помимо преданности и любви, щедро отдаваемой лошадями человеку.

У Зуевой в результате сложилась личная градация взаимоотношений с домашними животными, издревле живущими рядом с людьми. Кошка позволяет себя любить и о себе заботиться, вызывая у человека умиление, нежность, чувство уюта и ощущение собственного благородства, мол, я такой хороший, о мохнатиках радею, кормлю-пою, глажу, а они мурчат, довольные моими действиями. Я прекрасен!

С собаками акцент смещается, поскольку они служат хозяину безоговорочно, позволяя последнему испытывать чувство собственной значимости и важности, ведь в глазах четвероногого питомца человек — главная ценность и даже смысл жизни пса. Без него собакен — сирота, неприкаянный и ненужный, а с ним — защитник, товарищ, друг, собеседник, в конце концов. Вся верность и любовь четвероногой умницы достается Хозяину, что поднимает самооценку последнего и избавляет от одиночества в толпе.

Лошадь стоит наравне собакой — та же честность и понимание плюс единство в движении, когда всадник и конь превращаются в одно целое, способное действовать слаженно, делить восторг бешеной скачки, бьющего в лицо ветра и ощущение слияния умов и тел двух разновидовых существ, нашедших друг друга. А еще рядом с лошадью, большой и сильной, человек может осознать собственную хрупкость и слабость и исполниться глубокой признательности животному за его доброжелательность и благородство, великодушие и покровительство по отношению к менее приспособленному для вольной жизни двуногому… Конечно, речь о тех, к кому понятие «человек разумный» применимо…

Это так, лирическое отступление, навеянное размышлениями вышедшей на очередную прогулку в весеннюю степь попаданки Зуевой.

Пока посольские заканчивали подготовку к отправлению (решался вопрос с повозками для транспортировки поклажи: брать привычные телеги-кибитки или рискнуть использовать азиатские двухколесные арбы, а еще определялись с прогнозом погоды — предстоят ли дожди, ветра или еще какая климатическая бяка), Вилма пользовалась возможностью насладиться красотами окрестностей в одиночестве: она брала Бэлу и Тару, тулупчик, иногда карандаши и бумагу с дощечкой, и отходила от поселка на расстояние видимости, чтобы, присев на землю и откинувшись на локти, уставиться непринужденно в голубое бездонное небо, прикрыв глаза, ловить теплые солнечные лучи, переводить взгляд на дальние сопки, ломающие своими очертаниями часть линии уходящего в бесконечность горизонта, дышать упоительно-чистым воздухом, водить рукой по нежным лепесткам ярких полевых цветов, обильно рассыпанных по зелени, покрывшей степь, и …отдаваться бездумью и неге простого сиюминутного бытия.

В один из таких дней и случилось баронессе убедиться в истинности своих предпочтений относительно принцев и коней. А дело было так…

* * *

…Она, скорее всего, задремала, убаюканная пением птиц, стрекотом насекомых и солнечным теплом, поэтому не сразу осознала легкую вибрацию, передаваемую её телу земной поверхностью.

Вилма приподнялась, огляделась и заметила вдалеке темную движущуюся массу. Девушка вгляделась: по степи в сторону её и города направлялась группа верховых. Попаданка встала, свистнула волчицам …Впрочем, те уже мчались к ней, и в мгновение ока заняли позиции по бокам у ее ног.

Прикрыв ладонью глаза, Зуева присмотрелась, и первоначальная догадка подтвердилась: всадники, в большом количестве, еще и конные повозки с установленными на платформах… юртами? И вроде неоседланные лошади бежали среди кавалькады…

Над группой реял флаг или вымпел, блестели на солнце металлические бляхи, по мере приближения становилось понятно, что это вооруженные мужчины в отороченных мехом головных уборах и темноцветных одеяниях… Мелькнула мысль — джунгары?

Но она была сметена прекрасным видением: впереди прочих летел, почти не касаясь земли, великолепный конь, чья светло-песочная шкура горела золотом в лучах вставшего в зените солнца. «Боже мой… — у Вилмы аж «в зобу дыханье сперло». — Неужели … ахалтекинец?! Легендарный и… бесценный?!»

Попаданка вперилась в приближающееся чудо, забыв обо всем, впитывая, как губка, его элегантные ритмичные движения, все более четко просматриваемые высокий рост, овальную грудь и изящную, удлиненную шею и такую же голову, остроконечные широко расставленные уши и скульптурно-точеные ноги в белых «гольфах»… От золотого красавца будто сияние исходило, затмевая все вокруг…

«Господи, какая красотаааа» — Вилма пребывала в натуральном экстазе: её охватило безумное желание дотронуться до скакуна, провести ладонью по его, как говорят, шелковой шкуре, погладить морду, круп, ноги, рассмотреть со всех сторон, чтобы убедиться в его реальности. Она так погрузилась в созерцание и предвкушение, что когда конь остановился в шаговой доступности, как сомнамбула, двинулась к нему с протянутой рукой, подрагивающей от нетерпения…

Она не видела ни всадника, сидящего на объекте своего вожделения и взирающего на неё сверху, ни его многочисленное сопровождение, не слышала удивленно-недоумевающие переговоры верховых, ни сдерживаемый смех лидера кавалькады, ни обеспокоенное рычание своих волчиц сзади…

Её манил четвероногий красавец, громко всхрапывающий от усталости, переставляющий нервно копыта и косящий на неё голубым (!!!) удлиненным раскосым глазом, явно опасаясь незнакомки, но вынужденный терпеть её прикосновения…

— Господи, какой же тыыыы… офигительный — бормотала Вилма, поглаживая вздымающиеся горячие бока золотого ахалтекинца (да-да, без сомнения!), проводя по его безгривой (стригут ее по стандарту породы в основном, поскольку редкая и короткая) гладкой шелковистой шее, обходя по кругу его длинное поджарое тело, чуть коснувшись длинного мягкого, словно волосы, хвоста и, наконец, вставая прямо перед его будто вырезанной умелым мастером мордой. — С тебя шахматных коней делают, да? Ты — совершенство!

Жеребец внимал ласковым словам Вилмы, чуть наклонившись к ней, потом опустил голову еще ниже, подставляясь под ее ладони и позволяя погладить щеки, нос, осторожно тронул ее пальцы губами и тихонько заржал, вызвав у попаданки ответный смешок.

— Ты мне нравишься, да! А я тебе? Давай знакомиться? Я — Вилма, а ты?

— Алтан… Золотой… — раздалось сверху.

— Тебе идет… — протянула попаданка, отметив внезапно, что кличка произнесена по-русски мужским голосом, и подняла глаза, чтобы наткнуться на лукаво-веселую белозубую улыбку расслаблено-сидящего на ахалтекинце молодого азиата в богатой одежде и малахае из чернобурки.

— Вот же черт! — выругалась Вилма от неожиданности и смутившись разом, как девочка, от осознания нелепости и беспечности своего поведения. Опять она увлеклась!

Ответом ей стал добродушный и точно довольный смех незнакомца. Хотя…

— Простите, господин… Тэмушин Эрдэн, если не ошибаюсь? — выдала Вилма, пронзенная прострелившей мозг догадкой в отношении личности всадника.

Азиат приподнял в удивлении брови, плавным движением спешился и подошел к Вилме.

— Вы правы, госпожа баронесса. Я — Тэмушин Эрдэн, глава Зеленого знамени…

— И тот, по чьей прихоти я проехала пару тысяч верст — усмехнулась Зуева, смерив мужчину с головы до ног оценивающим