Кайа.История про одолженную жизнь(том 1-7) - Александр Алексеевич Иванов

Я открыл глаза и все еще мандражируя от только что пережитых ужасов, огляделся.

Пролом вывел нас в некое подвальное помещение. И, судя по тому, что здесь (помимо положенных подобным местам коммуникаций) складированы велосипеды, летние детские коляски, автомобильные колеса и тому подобный скарб, это подвал многоквартирного жилого дома. Все чисто, сухо, аккуратно, светло и…мы здесь не одни.

Выход из подземелья расположился в этаком закутке, образованном одной из несущих колонн, в котором (помимо заложенного кирпичом выхода из коридора) обитатели дома обустроили небольшую рекреационную зону. Этакий потайной «выпивной тупичок». Ничего особенного, несколько стульев да круглый столик. На столике обнаружился магнитофон, из динамика которого и доносилась та самая бардовская музыка, слышанная еще в коридоре; томик какой-то литературы; шахматы; пепельница; две литровые бутылки (одна пустая, другая заполнена наполовину), чьи этикетки сообщали, что это коньячные тары; коньячные же бокалы да блюдо с фруктовой закуской.

За столиком сидело совершенно обалдевшее от нашего внезапного и эффектного появления мужское трио, один из которого курил, и его сигарета была уже готова вывалиться из приоткрытого рта на пол. Все трое — на вид петербургская интеллигенция, до самого утра задержавшаяся за игрой в шахматы и распитием спиртного. Всем им в районе пятидесяти лет.

— Здравствуйте. — поздоровался я, а на моей физиономии уже не было и следа тревог и переживаний. — Мы просим прощение за учиненный беспорядок, а также за то, что прервали ваш отдых.

— Здрасьте. — через несколько секунд ответил за всех один из трио (мужичок, одетый в спортивный костюм, обладатель натурально орлиного носа и довольно редких длинных волос, собранных в хвост), опасливо косящийся на Виталика. Для себя я обозначил его как Поэта.

Поэт радикально убавил громкость магнитофона.

Виталик встал недалеко от стола, а его оружие было направлено стволом в пол, однако, судя по лицам «заседателей», ни у кого из них не было сомнений в том, что «гвардеец» в любой момент готов использовать его по прямому назначению. Для убийства людей.

— Да о чем вы, барышня⁈ Какой может быть отдых, когда за окном творится такое⁈ — поинтересовался другой, которого про себя обозвал Писателем, хотя внешне он более всего напоминает главгероя из какого-нибудь американского детектива и для завершения этого образа ему недостает лишь шляпы. Он явно собрался выключить магнитофон вовсе и даже попытался это сделать, но то ли алкоголь, то ли стресс (а может, и все вместе) нарушили точность его движений, и вместо музыки по подвалу разнесся негромкий шум помех. Он случайно включил радио. — Мы попросту трусливо прячемся здесь и набираемся спиртным…

Я поднял руку, останавливая его. Словесные излияния нетрезвого человека, особенно испуганного, выслушивать можно долго, а на это у меня нет ни времени, ни желания.

Писатель замолчал и, судя по его взгляду, понял меня правильно.

— Семья Филатовых, как я понимаю…?

Писатель выразительно посмотрел на вензель, красующийся на форме Виталика.

— … а вы, стало быть, Кайа Игоревна?

Услышав его вопрос, Виталик изрядно напрягся.

— Да, все так. А по поводу произошедшего… — я обернулся на зияющий тьмой пролом и выломанные кирпичи, валяющиеся рядом с ним. — Прошу прощения за учиненный беспорядок. Мы, разумеется, все оплатим…

В моей голове крутился вопрос: «с чего бы вдруг этот тип узнал меня?», но задавать вслух его не стал, ибо моя Кайа, во-первых, и сама чертовски приметная барышня, а во-вторых…«Светские хроники», что б их! Благодаря этому изданию я теперь та еще знаменитость, со знаком минус. Да и вообще, рядовые обыватели здесь внимательно следят за жизнью «знатных» Семейств. Особенно за скандалами, происходящими в них и иной раз становящимися достоянием «широкой общественности». Так что безвестность мне теперь точно не грозит.

— … но, что конкретно вы имели в виду, говоря: «творится за окном»?

— Что творится за окном, спрашиваете… Да хотя бы уже то, что у нас здесь прямо под окнами…на шоссе…шляхтово отродье шляется. Их дестриэ* сначала палили по больнице… — кивнув куда-то налево, ответил он слегка пьяным, но совершенно спокойным голосом, продолжив, — а затем расстреляли несколько полицейских автомобилей.

Дестриэ… В моей голове возникла картинка того, как рыцарский конь в красивой попоне и средневековых латах палит по полицейским. И так как лошади стрелять пока еще не научились, значит, так здесь называют некую боевую машину.

— Ясно. Но почему вы думаете, что это были именно поляки, если я верно вас поняла? — уточнил я, а затем кинул быстрый взгляд на пролом. Никаких новых звуков оттуда не доносилось. Паша и Рома пока еще оставались внутри, и совершенно неясно, что сейчас с ними. Может, зря мы вот так вот стоим здесь, вместо того чтобы поскорее свалить, но…

Писатель же разлил по бокалам коньяк и, взяв свой, пояснил.

— Я живу на втором этаже. Окна моего кабинета выходят на шоссе. И я как раз открыл их, чтобы проветрить, когда все началось. Я слышал их речь, барышня. Команды, которые они кричали. Это точно были пшеки.

Если Писатель прав, то для устроения происходящего «кукушата» используют (какая неожиданность!) одни из самых нелояльных России воинских подразделений. Польские.

«В России! Пока еще…» — вспомнились мне злые слова покойного ныне ребенка-солдата, относительно территориальной принадлежности Польши.

Царское Правительство всячески заигрывает с польскими элитами, дозволяя тем всяческие вольности (в том числе право на командование местными же воинскими подразделениями), в надежде таким образом когда-нибудь окончательно подавить сепаратистские настроения. В общем, неудивительно, что Воланд сумел подобрать «ключик» к заправилам из Варшавы. Вопрос лишь в том, как «нитям» удалось перебросить мятежные войска в Петербург и где, черт возьми, местные военные? Но это уже не мой вопрос.

— Как я понимаю, в больнице весь сыр-бор приключился из-за вас и…этого ребенка? — продолжил Писатель, кивнув на висящую на моем плече люльку, а затем приложился к бокалу. — Это ваш брат? Я слышал, что он уже должен был родиться…

Третий участник посиделки, которого я окрестил Музыкантом (обычный такой дяденька средних лет, ничем не примечательный, кроме своей огромной залысины, очень высокого лба и явно искусственных белоснежных зубов. Как и Поэт, одет он без изысков — в домашний спортивный костюм) зло шикнул на Писателя: заткнись, мол!

— Верно, меня и брата собирались убить эти поляки. — печально улыбнувшись, ответил