Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

Грузили телеги основательно. На дно шли тяжёлые пачки корья, сверху бочонки с рыбой и солёным мясом дичи, да завёрнутый в холстины копчёный хариус. Последними закинули котлы.

Тяжело гружёные телеги скрипнули, колёса покатились по земле. Я ехал верхом на Громе в голове колонны, рядом с крёстным. Мы оставляли позади свежий сруб зимовья и увозили с собой дары тайги, добытые тяжёлым трудом. Артель возвращалась в Лончаково.

К станице подошли ближе к вечеру. Сразу направились к станичной площади. У правления нас встречал Огородник со стариками.

Стопки коры аккуратно сгрузили под навесы. Позже атаман сам распределит заготовленное по дворам. Дичь и рыбу сгрузили в ледник. Утром Огородник рассудит по справедливости и наделит семьи по числу едоков.

Когда подводы опустели, Прохор Мельников, утирая пот со лба, подошёл к нам с Олегом.

— Ты про уговор не забудь, — усмехнулся он, по-дружески хлопая брата по плечу. — Тёмного цвета чтоб!

— Сделаю, не боись, — устало, но довольно ответил Олег.

— А за кулеш, Андрюха, отдельное спасибо.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

Сашка Меренский, проходя мимо, шутливо ткнул меня кулаком в бок:

— Бывай, повар таёжный!

Загнав опустевшую телегу во двор, мы принялись распрягать коней. Стояла странная тишина. Обычно стоило подъехать к воротам, как кто-нибудь выходил навстречу, а сейчас двор был пуст.

Степан Анисимович озадаченно огляделся.

— Не понял... Поля! — позвал он.

Ответа не последовало.

— Дома, что ли, нет никого? А ну, пошли глянем.

Мы втроём поднялись на крыльцо и прошли в сени. Переступив порог хаты, так и замерли.

Здесь словно царя-батюшку поджидали. На столе красовалась белоснежная накрахмаленная скатерть, накрытая угощеньями. Пелагея Александровна и Никитишна стояли у печи, обе наряженные в праздничные платья. И улыбались, на нас глядя.

Степан Анисимович растерянно стянул с головы фуражку.

— Это что за повод такой? — спросил он, переводя взгляд со стола на жену.

Пелагея Александровна шагнула навстречу с улыбкой.

— День сегодня особенный, Стёпушка, — мягко ответила она.

Никитишна, стоя чуть позади, закивала и смахнула платком набежавшую слезу.

— Да что за день-то такой, Поля? — Крёстный нахмурился, окончательно сбитый с толку новостями. — Вы чего удумали?

Вместо ответа Пелагея Александровна молча указала рукой на край стола.

Степан Анисимович проследил за её жестом. Мы с Олегом тоже вытянули шеи. Там, на самом углу белоснежной скатерти, лежал желтоватый конверт.

Первое, что бросилось мне в глаза, была надпись:

— От Громова Василия Игнатьевича.

Глава 15. Бархатовый мед

Степан Анисимович еще раз окинул стол взглядом.

— Тю, Поля... Ты из-за старого письма Василия все это удумала, что ли? Ничего не пойму. Чего празднуем-то?

Пелагея Александровна только улыбнулась, подошла к столу и протянула конверт крестному.

— Степа, ты открой письмо да прочти, да вспомни какой нынче день.

Крестный бережно взял конверт, достал пожелтевший лист, прищурился, вглядываясь в выцветшие чернила, и начал читать вслух:

— «Здравствуй, дорогой будущий кум Степан! Радость великая в наши дома пришла. Сын у меня народился, пятого июня сего года... Жду тебя на крестины...»

Степан Анисимович осекся. Поднял глаза на меня, снова посмотрел в письмо и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Да что ж ты! Как это я... — Он шагнул ко мне, широко разведя руки. — Как же я мог забыть! Андрей, принимай поздравления!

Я стоял, оглушенный простой мыслью. Пятое июня, мне ведь сегодня исполнилось Восемнадцать лет. За навалившимися испытаниями, которые с февраля месяца шли за мной по пятам иногда обгоняя, иногда чуть приотстав, и совсем и забыл об этом дне.

— Честно признаться, что и вовсе как-то потерял счет времени, особливо в тайге, — сказал крестный, крепко обнимая меня за плечи. — Ой как хорошо, что Поля у меня есть, голова!

Пелагея Александровна и Никитишна рассмеялись.

Степан Анисимович протянул мне старое письмо отца.

— Держи, Андрей, твое оно теперь. Память от отца.

Я взял письмо, на сухой бумаге желтого цвета чернила уже потускнели, н почесть все же еще можно было.

— Можно я ненадолго? — спросил я, глядя на домашних.

— Ступай, сынок, ступай, — понимающе кивнула Никитишна.

Я вышел в сени, сел на лавку возле небольшого окна.

«Здравствуй, брат Степан! Полевые работы мы успели провести вовремя, слава Богу. Теперь до сенокоса да сбора урожая главная забота у нас мальца выходить. Дед Игнат не нарадуется, мать с Катериной квохчут над люлькой как наседки, все живы-здоровы...»

Дальше батя писал про жизнь Червленой, станичные новости, общих знакомых. А потом снова возвращался ко мне.

«Нарекли сына Андреем. Гляжу на него и верю, что вырастет из него добрый казак. Да нам с Катериной подмога на старости лет. А как Андрей подрастет, хочу его на учебу отправить в Екатеринодар. Хочу, чтобы он в люди выбился, может и офицером станет, сам знаешь как нам грамотных офицеров из своих не хватает. Обнимаю тебя, брат Степан. Понимаю, что на крестины ты скорее всего не поспеешь, но все же ждать буду!»

Я опустил письмо на колени.

Офицером...

Батя начал мечтать об этом, когда я только в первый раз в жизни открыл глаза. Верил в меня с первого дня. Писал о том своему побратиму и надеялся, что их дружба свяжет и меня с этой семьей. Так оно и вышло, хоть и такой ценой.

Я глубоко вдохнул и тыльной стороной ладони вытер щеку.

В тот же миг со двора грянула гармонь. Знакомые голоса дружно подхватили залихватскую песню, даже наш пес подвывал им из конуры.

Я свернул письмо, убрал за пазуху и толкнул дверь.

Во дворе полукругом стояла моя ватага. Сашка Меренский растягивал меха гармоники, Прохор Мельников держал именинный пирог, а Илюха Бортеньев прижимал к боку холщовый мешок. Все нарядные, в чистых рубахах, и когда только успели?

— Здорово вечеряли, именинник! — нараспев крикнул Прохор, выступая вперед.

— Братцы... А вы-то как прознали?

Сашка Меренский хохотнул, подбоченившись:

— А ты что же, Андрей, думал такой день от нас утаить? Не выйдет!

— Да не именины это, братцы, ведь они еще не скоро.