Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

— Ну, то в вашем медвежьем углу, — хохотнул Прохор. — А у нас каждый день в радость, лишь бы повод добрый был. Пелагея Александровна еще до того, как мы в тайгу ушли наказывала, чтобы сегодня в праздничном к вам прибыть. Мы слово сдержали, так что хватит нас во дворе держать, давай приглашай в дом!

Пока мы смеялись и хлопали друг друга по плечам, скрипнула калитка. Во двор шагнул Илька, в руках он держал резной туесок.

— Так ты тоже все знал и смолчал?

Илька ухмыльнулся:

— Анда, у меня уговор был с Пелагеей Александровной. Слово держать надо.

— Дай Бог здоровья вам, братцы. Благодарствую, — я обвел парней взглядом и улыбнулся. — Ну чего во дворе топтаться? Проходите в дом, а я мигом.

Парни гурьбой повалили в горницы. Мы со Степаном Анисимовичем и Олегом задержались у колодца, смывая дорожную пыль. В сенях переоделись в чистые рубахи, заранее приготовленные Пелагеей Александровной.

Когда вошли в горницу, все гости уже расселись по лавкам. Акулина Никитишна ставила в центр стола большое блюдо с запеченной рыбой, которую принес Илька, а Пелагея Александровна расставляла чарки.

Степан Анисимович прошел в красный угол, под самые иконы, махнул рукой, и тальянка стихла. Мы все поднялись с лавок, крестный перекрестился, прочитал молитву и обернулся к нам:

— Ну что, казаки! За сына моего крестного. С Богом!

Чарки зазвенели, по телу разлилось тепло, прогоняя остатки усталости.

Стол, стараниями Пелагеи Александровны и Никитишны, был накрыт богато. Румяные круглики с капустой и мясом, соленые грузди со сметаной, запеченное мясо, квашеная капуста и, конечно, большое блюдо с рыбой в центре.

Рядом крутилась маленькая Татьянка. Наряженная в светлое платьице, она звонко смеялась, таскала со стола пироги, то и дело забиралась ко мне на колени.

Степан Анисимович взялся за плетеную сулею с наливкой. Дойдя до Сашки Меренского, вдруг остановил руку.

— Погоди-ка, Меренский. А тебе-то чарку не рано ли?

Сашка насупился и покосился на пустую стопку.

— Дядь Степ... Так ведь месяц всего остался. Да и повод какой...

За столом грохнул смех, и крестный выдержал паузу и все-таки плеснул ему наливки.

— Ладно уж. Праздник особый, делаю исключение. Но чтоб меру знал, ежели опозоришься, то батя с тебя шкуру спустит.

— Не извольте сомневаться! — просиял Сашка.

Когда сняли первую пробу, парни переглянулись. Прохор Мельников поднялся из-за стола и достал холщовый мешок, что держал во дворе Илюха Бортеньев.

— Мы тут, Андрей, долго думали, чем тебя порадовать. — Он чуть замялся, — в общем это от нас от всех: от меня, Сани и Илюхи… В общем, держи, и владей.

Он вытащил из мешка и протянул мне добротную нагайку. Туго сплетенную из черной кожи. Деревянная рукоять была искусно оплетена и украшена резьбой, видно сразу, что работа мастера.

— Братцы... — я провел пальцами по тугому плетению. — Уважили, век помнить буду.

Следом поднялся Илька и придвинул ко мне туесок, открыл крышку. Внутри, на слое сухого мха, лежала широкая защитная крага на предплечье. Толстая кожа, лицевая сторона вся покрыта теснёнными гольдскими узорами. Для стрельбы из лука вещь нужная, это я сразу понял, улыбнувшись. Шнуруешь ее на левую руку, и тетива при спуске не хлещет по предплечью, не сдирает кожу.

— Анда, это тебе от меня.

— Анда? — переспросил Сашка Меренский. — Это что за слово мудреное?

— Побратим, Саня, — ответил я. — Мы с Илькой у хунхузов в плену, когда думали, что живыми не выйдем, друг друга братьями назвали. А давеча его дед, шаман Пасса, обряд провел по их обычаю. Ладони надрезал, кровь смешал. Перед его родом, перед их духами мы теперь братья.

Над столом повисла тишина. Парни переглядывались, осмысливая услышанное.

Степан Анисимович отложил ложку, вытер усы рушником.

— Чужой обычай хулить не стану, — наконец произнес крестный. — Раз гольды тебя приняли и братом назвали, значит честь большую оказали, это уважать надо. Только ты казак православный, крест носишь. А коли вы и впрямь побратимами стали, то одного гольдского обряда мало.

Он перевел взгляд на Ильку, тот лишь пожал плечами.

— Послушай, Илларион. Парни наши станичные сызмальства знают, что такое крестовые братья, а тебе я растолкую. Раз уж я крестный Андрея, а отец его, Василий, мне побратимом был, то я за вас крестовым отцом встану. Завтра на заре выйдем на сопку, чтоб далеко видать было. Встанете на колени, как солнце краем покажется, поменяетесь крестами, землю поцелуете и «Отче наш» прочтете. Потом руки друг другу на плечи положите и трижды поцелуетесь.

Степан Анисимович помолчал и продолжил уже тише:

— Побратим у нас иной раз ближе родни. Коли одному лихо, второй рядом встать должен. И про дом его помнить, и про семью, и про детей, если нужда прижмет. А после обряда в часовню ступайте, перед Спасителем крест целуйте. Как приедет батюшка, первыми на исповедь и к Причастию идите. Ибо на Страшном суде вместе стоять будете и за грехи друг друга ответ держать тоже вместе.

Илька внимательно выслушал крестного.

— За честь сочту по кресту братом стать. — похлопал он меня по спине.

— Вот и добре, — кивнул Степан Анисимович. Но вдруг нахмурился, вглядываясь в распахнутый ворот рубахи парня. — Только вот что, Илька... А ты крещеный ли? Что-то креста на тебе не видно. Какой же тогда обряд?

Илька ничуть не смутился.

— Крещеный, Степан Анисимович. Я хоть и гольд по крови, но еще Морозов.

Он потянулся к шее, снял кожаный амулет, распустил тесемки и раскрыл. На грубой коже, тускло поблескивая в свете лампы, лежал медный крестик.

Степан Анисимович одобрительно кивнул.

— Ну слава Богу, что православный! — Крестный хлопнул ладонью по столу. — А теперь … Меренский, чего меха сушишь? Давай нашу, заводи!

Сашка растянул тальянку, и застолье потекло своим чередом.

Гости разошлись глубоко затемно, навеселе, но все в меру. Илька остался ночевать на лавке у печи.

А под утро, еще до того, как станица проснулась, мы втроем поднялись на невысокую сопку у реки.

Когда солнце первым огненным краем коснулось горизонта, мы с Илькой опустились на колени в траву, мокрую от росы. Я снял с шеи свой крест и протянул ему. Он так же молча достал из амулета