Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи

Люди начали выходить из домов и выглядывать из окон. В широко распахнутых глазах читались страх и что-то еще, похожее на… сожаление? Они верили Кьяре и нежились в тепле ее тени, убежденные, что добрая чародейка, спасавшая заблудшие души и нежеланных детей, ничего не просила взамен.

Но люди всегда чего-то хотят. Просто не всегда требуют плату сразу.

Кьяре нужны были зрители – и мы их привели.

Она поджала губы, будто сдерживала ругательства, а руки спрятала за спину – так ее поза оставалась открытой, и рядом с грозной Зарией и закованным в железо гигантом Фабианом Кьяра выглядела скорее жертвой, нежели хищником. Как можно поверить, что худощавая женщина с серебром в волосах, воспитавшая много поколений чародеев, способна угрожать воспитанникам и чужеземному королю?

Стоило всего лишь дождаться, пока она откроет рот.

Кьяра не стала останавливать людей силой, когда они толпами рванули прочь. Хватали детей и стариков, спотыкались, но бежали – знали, что ничем хорошим встреча на крошечной площади не кончится, и близлежащие здания вполне могло задеть отголосками чьей-то силы. Холден потер лоб и скривился – лишь тогда я заметил, что Иветт продолжала лежать на земле не по собственной воле. Он поставил ботинок на ее спину.

– Тебе жалко девчонку? Чудеса. – Кьяра проследила за моим взглядом и вскинула брови. – Если бы не перемены в твоем характере, может, все удалось бы, как и прежде.

– Если бы прежде вам все удалось, – не преминул напомнить я, – седьмой мир был бы вам ни к чему.

– Ты думаешь, что все знаешь, Эгельдор. Что можешь доверять ему. Что он лучше нас, ведь никогда тебе не лгал. – Кьяра не обернулась к соратникам и не увидела, как Томико, услышав «нас», заходила кругами. – Но спроси своего короля, как умерла его мать.

Я взглянул на Фабиана. Он занервничал, крепко сжал челюсти.

– Нет нужды.

– Спроси, – настаивала Кьяра.

Фабиан смотрел на нее неотрывно, жестко, из-под полуопущенных век – я давно не видел этого выражения на его лице, – но на меня взглянул так, словно в спину ему вонзили нож.

– Это я убил ее.

Все затихли. Я не видел лиц Тристрама и Зарии, но в тот миг зерно сомнения пустило в них ростки, и я почувствовал, будто земля подо мной дрожит. Но я не боялся того, что Фабиан мог сделать. Не мне, отцеубийце, его упрекать. К тому же я видел, с каким трепетом он относился к воспоминаниям о матери – дорожил ими и прятал их, страшась потерять больше, чем трон или золото.

Я попросил у Фабиана разрешения одним кивком – и он понял, ответив тем же, – а затем положил указательные пальцы на его виски, почему-то краем глаза заметив, как Вив убирает нож обратно на пояс. Пробить защиту удалось не сразу. Божественная магия не хотела вмешательства, отталкивала меня, но Фабиану удалось ее подавить и распахнуть двери в лабиринты своего разума. Они оказались даже более запутанными, чем подземелье его замка: комнаты открывались в хаотичном порядке, мелькали незнакомые лица и места, пока я не увидел то, за что смог зацепиться – сталь над розоватой рукоятью в руках пожилого человека, чей голос определенно был мне знаком.

– Красивый, правда? – спросил он в третий раз, глядя на застывшего в восторге черноволосого мальчика. – Кое-кто очень рисковал, чтобы достать его.

– К-к-красивый, – еле вымолвил мальчик.

– Тебе уже десять, Фабиан, совсем скоро ты станешь мужчиной, – сказал человек уже строже и, когда мальчик потянул к кинжалу руку, хлестко ударил его по пальцам. – Тебе должны нравиться другие клинки. Веди себя подобающе.

Мальчик потупился и принялся переступать с ноги на ногу.

– Прости, дедушка.

Мужчина потрепал внука по макушке.

Покупатель, сокрытый в тенях бесконечных штор и ковров, тот, кто одним из последних видел мое прежнее лицо и заплатил бесконечно огромную сумму за то, чтобы достать со Снеодана очередную безделушку. Человек, о котором собственный внук с улыбкой отзывался как о корме для червей.

Линтон Миррин. Ужасный человек, отличный винодел.

Мне доводилось встречаться с ним и за пределами той лавки. Солианские острова я не посещал, но Линтон, похоже, был заядлым путешественником. А еще умелым оратором: я всегда заставал его либо в процессе переговоров, либо уже на этапе благодарностей за уделенное внимание. Мы обменивались приветствиями, пару раз разговаривали, но недолго. Взгляд его был липким и цепким. Казалось, еще немного – и он непременно измажет меня в грязи, от которой я ни за что не отмоюсь.

Я вошел в следующую дверь и застал Фабиана в горьких слезах.

Тельце его дрожало от рыданий, но он зажимал рот рукой и изредка выглядывал из-за какой-то шторы, чтобы взглянуть на мать, которая и спрятала его там – не могла позволить нежданному гостю обнаружить сына.

В глазах Ариэллы не было страха. Она твердо смотрела на того, кого уже привыкла называть отцом – пусть даже со скрипом, заставляя одеревеневшие челюсти двигаться. Линтон приближался к ней, напротив, расслабленной походкой и гуляя взглядом по комнате. Едва не стоивший мне жизни клинок болтался на поясе, грозясь вот-вот оторвать державший его ремешок.

– Подумайте о сыне, – призвала Ариэлла. – О внуке. Я знаю, что вы хотите сделать, но все еще не могу поверить, что вас так легко оказалось убедить в подобной глупости.

– Сын уже вырос и нежится в объятиях фаворитки, о нем мне незачем беспокоиться. А внуку давно пора повзрослеть. Ты его разбаловала.

– Я его любила. – Ариэлла едва не дернулась, чтобы взглянуть вправо, но побоялась выдать Фабиана и сдержалась. – Пусть и помню, что в вашей семье это не принято.

– Любовь развращает мужчину.

– А жадность убивает душу.

Линтон рассмеялся – хрипло, раскатисто. Фабиан сжался, обхватил себя руками. Казалось, смех деда пугал его куда сильнее угроз.

– Душа нужна, только если потом ее примут в Эмеррейне, – поучительно произнес Линтон и махнул рукой. – И раз уж это так маловероятно, зачем о ней переживать?

Он сделал шаг вперед, и Ариэлла отпрянула, но по резкому выдоху и сжатым губам стало понятно – тут же об этом пожалела. Линтон медленно снял с пояса кинжал и вытянул руку, чтобы помахать им перед лицом невестки, но когда Ариэлла попыталась выхватить оружие, ловко притянул его к себе.

– Если отдашь силу по собственной воле, я не