Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи

успевал увидеть, куда сбегала Кьяра, иногда оказывался в местах, где ее следа не чувствовалось вовсе, а порой кончиками пальцев ощущал остатки витающей в воздухе магии. Погоня измотала меня, я потерял счет времени. Казалось, мы долгие часы кружим по коридорам школы, еще немного – и я брошу эту затею, вернусь на площадь, с которой она меня по какой-то причине вытащила, а затем… Ощутимый след потянул меня вниз, к холодному полу и опустевшим стеллажам.

Кьяра стояла за спинкой стула, на котором ссутулившись сидел Маркус, и держала руки на его шее. Подпитывалась. Мне доводилось видеть и, что еще важнее, чувствовать, какой мощью обладал Великий и Ужасный, но, похоже, он этого прозвища больше не заслуживал.

– Даже смерть дочери вас не примирила? – поинтересовался я, и Маркус тут же поднял на меня взгляд, пустой, безразличный. – С какой жестокостью ты разбил ей сердце, раз она столько лет держит на тебя обиду?

– Это она, – усмехнулся Маркус, большим пальцем вытирая капли крови в уголках губ. – Она разбила мне сердце.

Если он пытался пошутить, то шутка не удалась.

Я медленно приближался к Кьяре, стараясь не оглядываться и не прислушиваться – толпы испуганных детских лиц точно пошатнули бы решимость нападать несмотря ни на что, не жалея и не сомневаясь. Она не защищалась магическим щитом или барьером, но всюду вокруг я чувствовал отголоски ее силы. Прощупывала, контролировала.

– Убей меня, – взмолился Маркус, поднимая голову, чтобы посмотреть на некогда любимую женщину. – Я все тебе отдал. И силы, и дочь, и школу…

– Школу? – остановился я. – Ателлу создал ты?

– Неважно, кто ее создал, – без тени смущения влезла Кьяра, закрывая глаза. – Важно, кто сделал ее великой.

Ее жизнь с самого начала строилась на лжи и предательстве. Первая Верховная, древнейшая чародейка, матерь всех потерянных душ и едва ли не строитель, заложивший первый камень в основание школы, – все это было выдумкой, чтобы у остальных нашелся иллюзорный повод подчиняться ей. Быть может, я чувствовал фальшь и раньше, когда пытался вырваться из-под гнета ее влияния, но все эти истории веками приживались в умах людей – любой, кто вообще знал о существовании магии, рождался с убеждением, что нет никого честнее и мудрее главы Гептагона.

Дрянь. Ни слова правды за жизнь не произнесла, я в этом уверен.

Губы Маркуса шевелились, но он не издавал звуков. Я думал, что, увидя его в агонии, захочу насладиться зрелищем, но вместо этого впервые испытал к нему жалость. Красная прядь, напоминающая о страстном поклонении Маркуса богине войны, Редрами, стремительно выцветала по мере того, как силы перетекали в новый сосуд.

Я подобрался достаточно близко, чтобы что-то сделать, и поддался инстинкту: рванул вперед и оттащил Маркуса вбок, где в ту же секунду как раз открылся портал. Мы упали в грязь, и безвольное, потяжелевшее тело Маркуса придавило меня. Хотелось вздохнуть полной грудью, ощутить, что душные коридоры сменились свежестью улицы, но вместо этого горло обожгло, ноздри заполнил пар. Я, снова повинуясь предчувствию, скинул с себя Маркуса, перевернулся и прижался к земле.

Стало жарко, невыносимо жарко, но лишь на пару секунд – и волна схлынула. Вот тогда я почувствовал запах, который ни с чем не спутать.

Тяжелая рука схватила меня за плечо и заставила обратить взгляд к небу. Лицо, окруженное русыми кудрями, выглядело встревоженным, даже когда Тристрам внимательно оглядел меня и убедился, что я в порядке.

– Ты потратил зелье? – уже смирившись с этой мыслью, уточнил я.

– Я… я… увидел седые волосы, и… зачем тебе Маркус?

– Кто бы знал, – вздохнул я. – Когда я уходил, ты был похож на изюм.

Улыбка на короткий миг тронула его губы.

– Да, а теперь снова виноград. Лучше скажи, это ты ее позвал?

Я едва успел встать, но снова чуть не рухнул на колени. Не хотелось спрашивать, о ком он, но я уже знал ответ. С тех пор как почувствовал жжение, как услышал тот голос в голове – он не принадлежал Фабиану, как бы я ни желал обратного. Она примчалась следом за нами, сама, повинуясь собственной воле.

Подняв глаза к небу, я услышал нерешительное, но отчего-то насмешливое: «Живой?» Ее силуэт едва различался на полном тьмы небе, но я узнал бы ее и будучи слепым. Ниррити. Умная девочка. Верная.

Маркуса мы решили оттащить в сторону и вручили заботу о нем Иветт, постоянно наблюдавшей за нами из укрытия. Ее пристальное внимание отвлекало, ведь когда сосредотачиваешься на том, чтобы отыскать кого-то, замечаешь буквально все: каждый вздох, мельчайшее движение, скользнувший взгляд. Она не знала, что за мужчину мы бросили к ее ногам, но не возразила. Только схватила меня за руку… и тут же отпустила, когда я всем телом содрогнулся, ощутив тепло ее кожи.

– Что с Холденом? – наконец спросил я, пытаясь скорее отвлечься.

– Зария и Фабиан сдерживают его. – Тристрам прозвучал как-то неуверенно, и я взглядом потребовал объяснений, но у него не нашлось слов. – Лучше посмотри сам.

Я проследовал за ним по дорожке, ведущей за дома, к конюшне, и обнаружил сидящего на сене Холдена и двух нависших над ним, почти скучающих дам. Не ощутил ни капли магического воздействия – только строгий взгляд Зарии, который и без того надежно прижимал людей к земле.

– И все? – хмыкнул я.

– Он даже не пытался бороться, – презрительно заметила Вив, а затем вдруг смягчилась и кивнула мне. – О, ты!

– Не радуйся раньше времени. А где…

Все поняли, о ком я, но никто не знал ответа. Груда мышц в железном панцире с двенадцатиконечной звездой нигде не виднелась.

Я тут же помчался на поиски. Дурное предчувствие росло в груди и сжимало ребра, не давая вздохнуть. Ниррити кружила над площадью, готовая окатить ее новой волной огня, но я мысленно пресек ее намерение. Пусть Тристрам и успел совладать с пламенем, дома местных жителей могли мгновенно истлеть под ее мощью, ко всему прочему оставив их без крова.

Я просил помощи, пытался объяснить, как Ниррити может показать мне, где искать, но для нее это оказалось слишком сложно. Слишком по-человечески. Тогда она просто сказала: «Смотри», – и я остановился как вкопанный, совершенно потерявшись в пространстве. Я увидел себя – мелкую точку на рисунке площади, усеянной домами, пронизанной дорогами, украшенной редкими лужами. Ниррити позволила мне взглянуть на мир ее глазами, с высоты ее полета. И хотя благодаря ей я уже бывал там, за облаками, оказалось, виверны видят все совершенно иначе. Пятнами. Понадобилось время, чтобы я понял: цвета соответствовали определенной температуре. Чем