Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи

– У меня нет никакой силы.

– Снова ты о своем… Хорошо. Но помни, что ты сама выбрала этот путь.

Линтон присвистнул, и дверь за его спиной приоткрылась, впуская невысокого стражника в легких кожаных доспехах. Он быстро принял предложенный кинжал и с неуверенностью взглянул на Линтона. Тот кивнул. Но стражник едва успел сделать полшага, как шторы заколыхались, из-за них выскочил Фабиан, и его крик: «Нет!» заполнил комнату.

Линтон схватил стражника за локоть, останавливая, и попытался не разозлиться. Пока Фабиан загораживал мать, его дед за секунды совладал с собой и радушно улыбнулся, раскинув руки, словно приглашал внука обняться.

– Ну ты чего, Фаб? Не рад меня видеть?

Но Фабиан смотрел только на стражника, в чьих руках поблескивал клинок.

– Уйди, – бросил он чужим голосом.

Ариэлла наклонилась к сыну и быстро, взволнованно зашептала:

– Дорогой, не глупи, просто иди к себе в комнату, и мама…

Линтон не имел привычки терпеть, когда кто-то вставал на его пути, даже если это были ближайшие родственники, поэтому взял все в свои руки: наклонился, схватил внука за край рукава и потянул, чтобы прижать к себе. Пока Фабиан вырывался и выкрикивал ругательства, совсем не свойственные ребенку его возраста, Линтон кивнул стражнику. Сглотнув, тот последовал безмолвному приказу.

По коже маленького Фабиана поползло что-то черное – едва выглянуло из-под рукава и мелькнуло у ворота рубашки. Я знал эти следы так хорошо и настолько отчетливо помнил, какое чувство при этом возникает, что не упустил бы их из виду даже в полной темноте. А вот Линтону наполняющиеся божественной тьмой жилы были незнакомы, как бы сильно он ни жаждал этими силами завладеть. Потому-то он и упустил момент, когда мог все изменить.

Впрочем, знай Фабиан, что произойдет дальше, и сам захотел бы, чтобы все произошло иначе.

Линтон отлетел от него, сбитый с ног невидимой волной ярости, и врезался в комод, с которого тут же попадала куча всевозможных вещиц. Ариэлла воспользовалась секундным замешательством потенциального убийцы и выбила кинжал из его рук. Стражника Линтон выбрал, верно, не подумав. Хотя… не стоило отметать версию, что ни один из служителей короны не оказался достаточно верен королю, чтобы выполнять его приказы, несмотря ни на что. Он заколебался, оставшись без оружия, а когда увидел лежащего на полу Линтона, вовсе потерял контроль над эмоциями и просто… выбежал в коридор.

Фабиан дышал тяжело, часто, и тьма питалась его гневом, степенно расползаясь по коже. Встревоженная Ариэлла подбежала и прижала сына к груди, пытаясь успокоить, но на лице застыла гримаса боли: верно, находиться рядом с ним было непросто. Она не задавала вопросов, не боялась неизвестного недуга – значит, знала, в чем дело.

Это заметил и Линтон.

– Грязные лгуны, – выплюнул он вместе со сгустком крови, поднимаясь на ноги. – И ты, шлюха, и твой бестолковый сын. Пригрелись, пиявки, и ждали момента, когда…

– Не трогай маму! – предупредил Фабиан.

Линтон на миг отшатнулся, не узнав голос внука, а затем выпрямился и продолжил путь. Взгляд его был прикован к оружию в руках Ариэллы, и не зря – он верил, что безделушка способна вытянуть силу, которой он сможет воспользоваться. Без клинка нападать было бы глупо. Но не он один в этой комнате желал нанести удар.

Фабиан извернулся, высвободился из объятий матери и выхватил кинжал так, словно держал в руках сотни видов оружия. Поначалу Линтон улыбнулся – уж не знаю, что было у него на уме, – но, когда Фабиан двинулся в его сторону, занеся руку для удара, принялся отступать.

– Только попробуй, сосунок, – бормотал он. – Только попробуй!

Линтон мог хоть угрожать, хоть читать стихи о любви – Фабиан все равно его не слышал. В его ушах звучал только гулкий стук сердца о ребра, взбесившегося из-за переполнявшей мальчика магии. Он искрил от жажды растерзать собственного деда, зубы скрежетали, а пальцы сжимали кинжал с такой силой, что рука занемела, но он шел – твердо и уверенно, вложив в эти секунды годы ненависти из-за несправедливости, которую так явно ощущал.

Глаза его полностью заволокло тьмой. Фабиан прицелился в сердце старика и вложил в удар всю силу, как вдруг перед ним возникло лицо мамы – румяное, заплаканное, но все равно сияющее. Он всегда видел свет в ней, даже если вокруг все казались мрачными и недоброжелательными. Фабиан попытался сбиться с курса, повернуться, разжать пальцы, но ничего не вышло: намерение, подпитанное божественной магией, всегда обращалось в действие.

Острое лезвие вошло в плоть Ариэллы мягко, не встретив сопротивления, и попало точно между ребер. Они оба налетели на Линтона, но тот поспешил выбраться из-под тяжести их тел и отполз в сторону, наблюдая за тем, как из Ариэллы утекает жизнь, а из ее сына – вера в то, что все когда-нибудь наладится.

Похолодевшая рука матери коснулась щеки Фабиана.

– Все хорошо, мой мальчик, – шептала она, прерываясь на кашель. – Не плачь…

Но он рыдал что было сил, ведь был не так уж и мал – понимал, что натворил.

– Зачем ты это сделала, мама? Зачем?

– Чтобы когда-нибудь у Тэлфорда был нормальный король.

Бледные губы сомкнулись, и Ариэлла, боровшаяся с желанием закрыть глаза, наконец опустила веки.

– Мама? – тряс ее за плечи Фабиан. – Мама, очнись! МАМА!

Линтон, судя по бегающим глазам, пытался придумать, как действовать дальше. Он планировал смерть Ариэллы, в этом не возникало сомнений, и не хотел сам пачкать руки ее кровью, но убитый горем ребенок должен был появиться на сцене гораздо позже. Подойдя к Фабиану, Линтон аккуратно коснулся его плеча.

– Эй, Фаб, ты меня слышишь? – Ответа не последовало, но он продолжил: – Мы никому не скажем, что ты сделал. Если ты не скажешь, что я тут был.

Фабиан обернулся молниеносно, вперив в деда многозначительный взгляд, но промолчал. Линтон терпел примерно минуту, прежде чем посчитал это наглостью, вцепился во внука и затряс его, крикнув:

– Убогий ты мальчишка, слушай сюда!

– Это ты слушай, старик. – Голос Фабиана обволакивал комнату. Это был рык, идущий из стен, которые сжимались, загоняя Линтона в ловушку. Он чувствовал это телом, не умом, как животные знают, что пора бежать, еще до того как увидят угрозу. И замер, глядя на того, кто никогда не представлял для него опасности, со смесью страха и шока. Пальцы сами разжались, лишь бы не притрагиваться к внуку. – Тронешь меня