Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи

Это были слова не мальчика, едва ставшего подростком и боявшегося сказать лишнего в присутствии деда. Это были ее слова – силы, жившей в нем, и возраст не стал ей помехой. Она защищала хозяина. Фабиан был на грани срыва.

– Ты, маленький поганец…

– Прочь, – повторил он громче, и на этот раз Линтон понял, что следует повиноваться. Вытащив кинжал из груди матери, Фабиан бросил его спешившему к двери деду и холодно бросил: – И зубочистку свою забери.

Боль заполнила сосуд. Большего он выдержать не смог бы – все еще ребенок.

И если из сосуда выпала лишь капля, из тела Фабиана вырвалось море магии. Вышло за берега, затопило все ближайшие дома, накрыло поля и дороги. Смотря на то, что натворил с собственной матерью, он кричал, и стены вокруг тряслись – казалось, вот-вот упадут. Кричал до изнеможения, до тех пор, пока вместе с голосом не лишился жизненных сил, но и это его не остановило – он выплеснул и божественные. Те, что бурлили в его крови с рождения. Магия вытекала по чуть-чуть, иссушивая тело юного наследника престола, и забрала с собой не только чернильные линии на коже, но даже тьму из волос и глаз.

Серебряные локоны и бледно-голубые, почти бесцветные глаза позже так поразили Линтона, что он даже не сумел выдумать небылицу, чтобы объяснить это сыну. Благо на помощь подоспела некая дама, сказав, что такое бывает из-за сильного потрясения, и ей все охотно поверили. Фабиан прежде видел ее при дворе – она всегда стояла подле Линтона, что-то нашептывая, – но не вглядывался в ее лицо. У деда было много женщин – шлюхи, ведьмы, воительницы, – нет нужды запоминать каждую. Фабиан лишь помнил, что она носила накидку с рисунком из звезд. Красивую, длинную, цвета ночного неба.

Отец на годы махнул на Фабиана рукой, посчитав его впечатлительным слабаком, не сумевшим пережить утрату матери. Он хотел вырастить воина, но какой воин боится смерти?

Вот только Фабиан ее не боялся. Он сам в каком-то смысле был смертью.

За другой из дверей нашлось еще одно воспоминание – короткое, но важное, хотя и нечеткое, будто почти забытое.

Ариэлла сидела на кровати, расчесывая длинные волосы, и в сотый раз рассказывала сыну о тех его братьях и сестрах, что он знал и что не застал. В глазах ее стояли слезы.

– Повезло, что седьмым родился ты, дорогой, – ласково произнесла она, проводя рукой по волосам сына. – Ты стал любимцем богов.

– Я предпочел бы не быть им, если бы это всех вернуло.

Да, он всегда оставался чересчур серьезным.

– Дело не в тебе, а в нашей с… семье, – запнулась Ариэлла. – У тебя тоже будет один ребенок.

– Откуда ты знаешь? – прищурился Фабиан.

– Так уж заведено.

Я вошел в следующую дверь. Знакомый зал, знакомые лица, будто все случилось уже при мне, но нет. Как выяснилось, несколько раньше.

Члены совета окружили сидящего в кресле Фабиана, нависли над ним, трясли бумажками и пером, с которого капали чернила.

– Ваше величество, нужно написать ответ!

– Вам нужно, – исправил он. – Вы и пишите.

– Но это же вам на ней жениться! Неужели не хотите узнать ее получше?

Не хотел. Фабиану было плевать настолько, что он даже не желал знать ее имени, но оно постоянно мелькало где-то вокруг – не получалось сбежать. Ему не нужна была жена, и детей он заводить не собирался – зачем тогда ему брак? Передал бы правление тому, кого счел достойным, и дело с концом. Если такого кандидата, конечно, получится найти.

С тех пор как магия, казалось, покинула его тело, он жил с надеждой, что она не вернется, но после тридцати стал ощущать внутри что-то странное. Голова начала болеть и полниться жуткими мыслями. Он не мог обрекать кого-то на столь же жалкое существование, полное сомнений и страхов, ограничений и давления. Все вокруг мечтали хоть о какой-нибудь силе, а он мечтал не иметь ее вовсе.

Людям никогда не бывает достаточно.

Я отпрянул, выныривая из омута воспоминаний, и увидел, как Вив застегивает ремешок на ноже. Прошли секунды с тех пор, как я коснулся Фабиана, но голова едва не пухла от мыслей, а руки тряслись от осознания. Он не хотел передавать силу своему ребенку. Его удивляло, что мать оказалась так жестока и пыталась сделать это, пока наконец не родила его. Но Фабиан понимал, почему она так поступила. Этот груз был ей не по силам. Фабиан скорбел по Ариэлле, и частые визиты в ее гробницу напоминали о его позоре, вине и боли. Он мог притупить эти чувства, но хотел помнить о важности своего решения.

Он защищал всех, кроме себя.

И этого человека Кьяра обвиняла в том, что он опасен?

Оскорбления зажгли горло, но я не успел заговорить.

– А ты отправила на погибель собственную дочь. Намеренно. В логово того, кого считала зверем, убийцей и проклятьем мира. – Голос Тристрама прозвучал впервые. Полный тяжести и горечи, он был тихим, но никто, уверен, не пропустил слова мимо ушей. – Чем ты лучше него?

– Лорелея была согласна на риск ради высшей цели, – тут же парировала Кьяра.

– Не ври. Ты не давала ей выбора.

Что-то мелькнуло за спиной Фабиана, и я невольно посмотрел туда, подумав, что зря дернулся так резко – казалось, даже о воздух сейчас можно высечь искру, из-за которой вспыхнет разрушительное пламя. Вивиан обходила площадь по внешнему краю, отдалившись от нас, и двигалась в сторону, с которой пришли Кьяра и Холден. Не скрывалась, не подкрадывалась – просто шла, ровно и размеренно, будто маршируя.

– Вив? – позвал я, делая несколько шагов в ее сторону.

Она не отреагировала. Тогда я попытался дотянуться до нее магией, однако попытку тут же пресекли – словно оплеуху отвесили. Тем временем Вив уже добралась до Томико и встала рядом с ней, совсем близко, неотрывно глядя в ее лицо. В тот миг даже Кьяра не смогла сделать вид, что все идет по плану. Холден, отвлекшись, наконец ослабил хватку, позволив Иветт освободиться и отбежать, чтобы спрятаться за колодцем у ближайшего дома. Все взгляды были прикованы к ним – полным противоположностям. Кожа белая, как фарфор, и темная, как шоколад, слились в рукопожатии, и я, предчувствуя дурное, задержал дыхание. Томико аккуратно обхватила ладонь