Желтый глаз - Ли Рэдфорд

закончилось. Найти лекарство. Никогда мне больше не ври, или предупреждаю тебя, Лундин – не единственный человек, кто может выкинуть тебя из проекта «Рассвет». Тебе повезло, что я все еще на твоей стороне.

* * *

Лампы на проекте «Рассвет» всегда сияли так жестко и безжалостно, будто могли в любую секунду взорваться от столь яркого и интенсивного свечения. Белый свет был необходим и практичен, чтобы ученые и техники постоянно видели, чем занимаются. Свет также был важен, чтобы никто не рассчитывал остаться незамеченным. Свет обнажал, заставляя тебя чувствовать себя уязвимым. Пристально-изучающий свет, возможно последний, который она увидит в жизни, свет, к которому она могла долго брести, но так и не дойти, свет, означающий конец.

Каждый вечер, когда Кеста возвращалась домой, – особенно сегодня – ее лучшим другом был регулятор яркости света. В темноте их квартиры было свое утешение. Временами Кеста сидела во тьме, цепляясь за руку Тима, и думала: наверное, если свет все время будет таким приглушенным, чтобы никто не мог ее увидеть, она просто перестанет существовать.

Глава шестнадцатая

Под землей тоже было темно, в миле или около того от квартиры Кесты, темно, как в утробе. Тьма была столь непроглядной, что мы не то что не узнали бы ее, а даже не вспомнили бы. Мрак, обволакивающий нас прямо перед тем, как мы вступим в этот мир, совершенно беспомощные, неистово моргающие, впервые в своей жизни увидев свет. Возможно, именно свет и прогоняет наши воспоминания об этом черном тумане, что был нам знаком только в самом начале нашего существования. Неведение ночи перед нашим собственным рассветом. Сначала мрак, а затем – внезапный, разрушительный свет. Впрочем, он все равно не видел разницы между двумя явлениями, тьмой и светом, и даже не моргнул, когда выбрался из полумрака на Коммершл-роуд.

Мимо него проскочила женщина, направлявшаяся в Сити. Он пошел за ней. Женщина ругала себя. Ей следовало надеть обувь на плоской подошве, а туфли на каблуке положить в сумку и надеть в подходящий момент, чтобы процокать в них, как будто она такая офисная роковая женщина. В конце концов, это простое собеседование, но она не работала с самого начала эпидемии. Ей необходимо было вернуться к своей карьере и заработать хоть немного денег. Она мечтала, чтобы они захотели взять ее, поэтому вышла из дома в своих лучших туфлях. Простояла в них час во время поездки по Центральной линии всю дорогу от Лоутона, потому что поезда в метро по-прежнему ходили нерегулярно – два жалких поезда раз в час, – и теперь шла по Бетнал-Грин в сторону Сити, потому что водитель такси решил завершить свой маршрут именно здесь. Женщина на секунду остановилась, прислонилась к стене, испещренной выцветшими буквами З, и сняла левую туфлю, чтобы помассировать ступню. Проезжающий мимо фургончик посигналил ей, и она ответила, показав средний палец в знак приветствия.

Ему тоже не понравился звук, который издал фургон.

– Мудак, – буркнула она, не замечая, что у нее за спиной стоит мужчина.

Тут на дне ее портфеля защебетал телефон.

– Боже милостивый, только не сейчас, – простонала она. – Мам, если это ты…

Она поморщилась, поставив босую ногу на влажный тротуар, ее таз перекосило, пока она рылась в сумке в поисках телефона, завалившегося куда-то под косметикой, блокнотами, ручками и ее распечатанным резюме. Будучи танцовщицей, она сумела совершить изящное плие, одновременно отвечая на звонок, возвращая туфлю на место и возобновляя движение.

Он наблюдал за ней, не понимая, кто это и что она делает. Он был на это неспособен. Она просто оказалась рядом, и ему этого было достаточно.

– Мам, послушай, я еще даже не дошла. Давай я тебе перезвоню, когда освобожусь?

Мужчина следовал за ней. Из-за каблуков она шла медленно. Отвлеклась на причитания матери и забыла оглянуться и прислушаться перед тем, как переходить дорогу. Ее мать продолжала бормотать.

– Дело твое, но если ты хочешь, чтобы тебе доставили диван, их придется впустить в дом, – говорила она. Ее мать никогда не слышала ее «я занята» или «давай я перезвоню?». По ее мнению, этих слов попросту не существовало в словарном запасе ее дочери. – Можешь остаться на кухне и проследить за ними оттуда, – предложила женщина, стараясь оставаться конструктивной, хотя единственное, чего ей хотелось, – это сосредоточиться на собеседовании и еще раз мысленно пройтись по возможным вопросам. Придерживая телефон плечом, она глянула на часы. Она же так опоздает!

За ее спиной мужчина вытянул руку, но не смог дотянуться. Он застонал, но она его не услышала.

– Мам, мам, мне надо идти.

Женщина ускорилась, покачивая бедрами, ее шаги стали неровными. Каблуки легонько цокали, но она и не шла, и не бежала. Сердце забилось сильнее, а лодыжки были готовы вот-вот подогнуться, ведь они удерживали не только женщину и ее портфель, но и растущую тревогу ее матери по поводу доставщиков, изливавшуюся из телефонной трубки. Все еще мокрая левая пятка скользила и ездила туда-сюда, то вываливаясь из туфли, то снова попадая в нее. Она неловко наступила на крышку люка и почувствовала боль в колене. Капельки пота стали собираться вдоль линии роста волос, и она промокнула их тыльной стороной свободной ладони. Возможно, ей стоит позвонить в офис и сказать им о незапланированной остановке поезда – уж точно не о каблуках, потому что кто захочет себе глупую сотрудницу, которая решила пробежать пару миль до собеседования в босоножках на десятисантиметровом каблуке?

– Мам, мам, мне звонят. Это один из партнеров, прости, люблю тебя, пока.

Воображаемый звонок с работы был последним средством этой женщины, наученной горьким опытом. Ей было необходимо перевести дыхание и составить план. Такси встречались не чаще, чем зубы у кур, но она остановилась и повернулась лицом к дороге, обшаривая горизонт взглядом в поисках рыжего огонька свободного кэба. Увы, там был только пустой автобус, да и тот направлялся в противоположном направлении, и еще мужчина, который встал прямо за ней как вкопанный.

– Вы в порядке? – уточнила у него она, инстинктивно вскидывая руки высоко над головой. Мужчина подбирался все ближе, одна его нога изогнулась под уродливым углом. Над его головой кружил рой разъяренных черных мух. – Руки вверх, эй, руки вверх! – Женщина пятилась, взмахивая руками в воздухе. Внезапная вонь гниющей рыбы и горелой плоти резанула глаза, которые она не отрывала от существа, неуклюже надвигавшегося на нее: с искривленными конечностями, в разорванной и испачканной одежде.

Она знала, что всех их уничтожили много месяцев назад. Им говорили,