Желтый глаз - Ли Рэдфорд

– Да. Мы прямо сейчас наблюдаем это у обезьян.

– То есть, если мы хотим повысить вирулентность вируса у…

– Дейва, – встряла Кук. – Давайте звать его Дейв. Не могу и дальше называть его пациентом 2468, это абсурдно. И бесчеловечно.

– Хорошо, у Дейва. – Дадли махнул рукой на спящего мужчину, ранее известного им как пациент 2468. – Если мы хотим увеличить вирусную нагрузку на его организм, что для этого нужно?

– Позволить ему кого-нибудь укусить, – сказала Кеста.

– Вы же несерьезно? – гаркнул на нее Лундин, что было глупо, поскольку капельки слюны, выплюнутой им в приступе раздражения, забрызгали его же визор и там и остались, словно насмехаясь над ним, поскольку он не мог их вытереть, пока не окажется за пределами зоны биологической опасности.

– И да и нет, – ответила она. – Да, если дать ему укусить незараженного человека, вирус расцветет. Нет, я не предлагаю вам жертвовать собой, Лундин. Впрочем, мы были бы восхищены вашим решением положить свою жизнь на алтарь научного прогресса.

– Так и чем мы его накормим, Шелли?

– Если хотите все проконтролировать – питательными смесями через зонд. Змеи с БТВ в конце концов гибнут от голода, так что нам надо попытаться предотвратить это и дать ему необходимые нутриенты. Регидратационные растворы. Электролиты. Антигрибковые препараты. Перелить кровь: отдельно эритроцитарную массу, отдельно тромбоцитарную; у них, кажется, полностью пропадает способность к свертыванию. Будем держать его в таком зомбированном состоянии. А, и обезболивающее.

– Зачем ему обезболивающее?

– Ну, у него челюсть вывихнута, а левая ступня развернута назад. Выглядит не очень комфортно.

Лундин замотал головой, то ли не веря своим ушам, то ли пытаясь стряхнуть капельки слюны, стекающие по визору.

– Шелли, как вы сумели прийти к подобной гипотезе?

Кеста не стала уклоняться. Она поднялась и скрестила руки на груди, но не враждебно, а в тихом акте неповиновения.

– Потому что ни о чем другом, кроме способа передачи этого вируса, я и не думала с того момента, как заразился мой муж.

Это прозвучало резко. Ее слова произвели именно тот эффект, на который она рассчитывала: пресекли дальнейшие расспросы, поскольку все опасались вывести ее из себя.

– Я проводила гистологические и цитологические исследования, а еще провела много недель здесь, с вами, изучая образцы всех мыслимых вирусов – современных и вымерших. Когда по ночам я закрываю глаза, я вижу крошечные кровавые патогенны под микроскопом, шипящие под воздействием ярких пигментов, и это постепенно сводит меня с ума. Откровенно говоря, Лундин, когда я наконец начала работать в проекте «Рассвет», я была удивлена, как мало ваша команда думает об этом.

– Поддерживаю, – кивнула Кук.

Сила разгневанных вдов в квадрате нейтрализовала намеки на любое сопротивление со стороны вышестоящих лиц. Лундин был не в настроении спорить с Кестой. Вместо этого он перешел к примирительной тактике, которая раздражала ничуть не меньше: он подошел так близко к Кесте, насколько позволяли их костюмы, от чего его визор стукнулся о ее.

– Ладно, ладно, – нехотя протянул он. – Это хорошая мысль. С этим мы можем работать.

– Погоди-ка. – Дадли опустил ладонь на руку Кесты. – Ты кое-что сказала… У них теряется способность к свертыванию крови. У кого – у них?

Кеста с трудом сглотнула и понадеялась, что растерянность на ее лице сойдет за надменность.

– Это очевидно, если пораскинуть мозгами, – отрезала она, возможно, даже слишком многозначительно, поскольку Дадли вздрогнул. – Они постоянно истекают кровью. Я про тех, что были раньше, в смысле, в разгар вспышки. Они ломают кости. Они покусаны и тяжело ранены. Они постоянно теряют кровь, но не умирают от кровопотери. Что-то не дает их крови сворачиваться, и все же для них это несмертельно.

– Значит, вирус каким-то образом управляет изменениями в организме инфицированных, из-за чего их кровь меняет свои функции? Она больше не обслуживает тело, не разносит питательные вещества и кислород?

– Именно. Полагаю, у нее остается единственная функция – переносить вирус. Они могут оставаться в этой не-мертвой фазе если не бесконечно, то, как мы видим по Дейву, достаточно долго. Мы не можем исключить и того, что Дейв ел вредителей или отходы, пока находился в канализации, но в то же время не можем отрицать тот факт, что он мог вообще ничего не есть многие месяцы. Что-то в крови меняет человека, пораженного вирусом, позволяя ему существовать в новом состоянии практически в гибернации. Вирус будит их, только когда появляется возможность заразить кого-то другого. Тело просто ждет в стазисе. Ожидает следующего носителя.

– Может, нам стоит поизучать особенности животных, которые надолго впадают в спячку? – предложил Дадли. – Тех, кто может обходиться без еды и воды?

– Вроде акул, – предложила Кук, – они могут жить без еды около десяти недель. Я как-то видела одну передачу на эту тему. Чем дольше они голодают, тем лучше потом охотятся.

– В мире полно видов, способных существовать на грани жизни и смерти, – сказал Дадли. – Например, протей европейский: земноводное, всю жизнь проживающее в самых темных уголках подземных пещерных систем под Динарскими Альпами. Эти существа совершенно слепы, но их остальные чувства невероятно развиты. Они живут, питаются и плодятся под водой, не нуждаясь ни в воздухе, ни в солнечном свете. Исследования показывают, что они могут обходиться без еды до десяти лет.

Кук ахнула:

– Прямо как наш Дейв!

– Этот вирус способен менять ДНК носителя, – сказала Кеста. – Взгляните на Дейва: он несколько месяцев ничего не ел. Он совершенно истощен. Кажется, он просыпается, только когда мы подходим, и только с одной целью: укусить. Вирус меняет базовые механики того, что значит быть человеком, быть живым, пока…

– Пока что, Кеста? – задал вопрос Дадли.

– Пока носитель не перестает иметь значение. Вирусу не нужно, чтобы они ели, или оставались сильными, или заботились о себе. Носитель может таять до бесконечности, а вирус все равно выживет. Носитель нужен, только чтобы передать его дальше. Что, если внутри тела живет только сам вирус?

– Что означает, если мы избавимся от него, то…

– Носитель умрет.

Невидимая сила давила на нее, тошнотворный груз, ощущение, будто она попала в огромную центрифугу и ее крутит, бросает из стороны в сторону и отжимает – все одновременно.

Что, если пытаясь вылечить Тима, она его убила? Что, если в действительности осталось лишь его тело, прикованное к кровати в гостевой спальне, а внутри него выжил только вирус? Что, если их больше никогда не получится разделить? Что, если урон, который вирус наносил человеческому телу, был настолько глубок, что после заражения те изменения, которым подвергалось тело, которые доходили даже до кода ДНК, становились необратимыми?

Дейв