Сокр. - Фрэнк Райли

— Потому что я старый дурак, — хмыкнул Вилли Фритш.

Этот смешок придал Вальтеру смелости, и он решил задать еще один вопрос:

— А Мария будет там?

— Значит и вы — дурак!

Вилли отошел на шаг, но потом вернулся, щелкнул зажигалкой и задумчиво изучил лицо Вальтера.

— А может, и нет, — пробормотал он. — Может, и нет. Возможно, Мария и могла бы там быть… на этот раз…

Он погасил зажигалку.

Еще раз усмехнувшись, Вилли растворился в темноте.

1400, авеню Б, квартира 21. Завтра в восемь вечера. Эти указания крутились в голове Вальтера всю ночь, мешая ему спать. Они смешивались с вереницей странных сервороботов, непонятными фразами, сухим смешком Вилли Фритша и завораживающим голосом Марии Пьяви, начинавшей арию, которую ей так и не суждено было допеть.

На следующий день Вальтер решил выяснить, как культ краткости изменил другие сферы земной культуры. Сначала он отправился в библиотеку, где его дурные предчувствия превратились в горькую реальность. Шедевр за шедевром были урезаны до самой сути. «Гамлет» был сокращен до семи минут общего времени чтения. Однако пожилая библиотекарша, казалось, испытывала по этому поводу неловкость.

Сверяясь с «Руководством», она сумела донести до него, что скоро выйдет новое издание: оно будет сокращено до пяти минут чтения. Не желает ли он подписаться на экземпляр?

Вальтер бросил на неё потрясённый взгляд и молча покачал головой.

Озадаченная, она подвела его к другим классическим произведениям из его списка. Каждое из них наносило новый удар. «Большие надежды»[7] были сокращены до двадцати страниц, все произведения Торо[8] — до одной тонкой брошюры, Генри Джеймса[9] — до карманного издания объёмом менее десяти страниц, а «Листья травы»[10] — до нескольких стихотворных строк.

Чувство утраты, охватившее Вальтера, стало чем-то большим, нежели личным горем. Он видел неисчислимые поколения мальчишек, которые никогда не узнают Уитмена, у которых никогда не будет времени на «открытую дорогу»[11] весной — в весеннюю пору самой жизни. Дорога и поэма были частями друг друга. Без одного не могло жить другое.

В душе Вальтера вновь разгорелся огонь мечты. В Андромеде ещё оставалось время для красоты — время для тишины, размышлений и подлинного досуга. Каким-то образом он должен спасти сокровища веков из гробницы Земли и дать им новую жизнь за три четверти миллиона световых лет отсюда.

Он подозвал пожилую библиотекаршу и с трудом сформулировал свой вопрос:

— Оригиналы этих классиков… где они?

Она недоуменно нахмурилась. Он снова указал на нужные слова и жестами показал, что имеет в виду большую книгу.

Улыбка понимания сменила хмурый взгляд. Она сверилась с более крупным изданием его «Руководства» и написала: «Хранилища Дайджестеров — нижние шесть уровней».

Он написал в ответ: «Можно мне туда спуститься?»

После некоторой заминки она закодировала ответ:

«В хранилища допускаются только уполномоченные Дайджестеры “Счастливого Времени”».

Вальтер мрачно поблагодарил её. Он был настолько подавлен, что даже дайджест Библии не слишком его шокировал. Ветхий Завет составлял одиннадцать страниц, набранных довольно крупным шрифтом; Евангелие от Марка уложилось в три абзаца; Деяния апостолов занимали меньше половины страницы.

Вальтер вышел из библиотеки, и ледяной ветер вывел его из оцепенения. Холод разжег в нем гнев — отчаянный, иступленный гнев, погнавший его на поиски хоть одной искры старой культуры, уцелевшей где-нибудь на Земле. Он должен был найти этот тлеющий уголек и привезти его обратно в Нойштадт, где тот разгорится вновь.

Ему удалось узнать дорогу к стратокару на Вену. Уж в Вене-то он наверняка найдет хоть какой-то след духа, оставленного Моцартом и Гайдном, Бетховеном, Шубертом и Штраусом.

Десять минут спустя, когда он вышел из стратокара на терминале Плац[12] неподалеку от венского Ринга[13], его сердце забилось чуть быстрее. Это действительно была старая Вена, какой он представлял её по немногим виденным картинам и многочисленным рассказам. Здания на Ринге были в хорошем состоянии и практически не изменились. Вот Бургтеатр, Художественно-исторический музей, фасад древней Оперы с его контрфорсами, взмывающие ввысь двойные шпили Вотивкирхе[14]. Казалось, ожила старинная гравюра.

Но для Вальтера это было единственным, что ожило в Вене. В Бургтеатре давали «Фауста» в постановке, объявленной как «блистательное новое прочтение», сокращенное до семнадцати минут. Вальтер с грустью вспомнил пророческую строку Гёте: «Mein Lied ertönt der unbekannten Menge…»[15]— «Я запеваю массе чужеродной…»[16]

Выйдя за пределы города, на пешеходные тропы Венского леса, Вальтер пытался забыться среди пологих склонов и старых деревьев, чьи ветви вырезали из неба причудливое кружево. Внезапно он набрел на деревушку Тулльнерцинг, где из крошечного уличного кафе доносились короткие, быстрые всплески музыки струнного ансамбля. Это было скерцо, ускоренное в сотни раз, где не три, а бесконечное количество четвертных нот сливались в нечто, напоминавшее единый удар.

Это был Венский лес! Как сможет он рассказать обо всём этом матери и отцу? С болью в сердце он вернулся на Плац и отыскал стратокар до Берлина.

В Берлине его горечь только возросла. Он понимал, что Унтер-ден-Линден[17] должна была измениться за столетия, но не был готов к такому темпу жизни, к такому неистовству досуга. Лучше было совсем не покидать Андромеду. Лучше было бы всегда жить лишь мечтой.

Вид двух пожилых бюргеров, попивающих пиво, напомнил ему о собственном прадеде и вызвал щемящую тоску по дому. Но когда он подошел ближе к их столику, то увидел, что, потягивая пиво из своих миниатюрных кружек, они отбивали ритмичное сопровождение к извивам адажио, транслируемого на экране телевизора, вмонтированного в столешницу.

Ирония судьбы настигла его, когда он прочел строки Шиллера, высеченные над входом в музей у Бранденбургских ворот. Поскольку они были глубоко врезаны в старый камень, их нельзя было ни стереть, ни сократить. Они были там, чтобы нести свое ироничное послание миру, который больше не мог их прочесть: «Лишь через утренние врата прекрасного ты вступишь в страну познания».

А ниже — бессмертное предупреждение Шиллера художнику:

«Der Menschheit Würde ist in eure Hand gegeben,

Bewahret sie…»

Вальтер переписал весь отрывок на оборотную сторону своего «Руководства». Это, по крайней мере, он мог взять с собой. Эти слова он мог сохранить для творцов, которые когда-нибудь будут создавать свои шедевры красоты на рубежах Андромеды. Пока он переписывал их, Вальтер чувствовал, что это было личное послание Шиллера именно ему:

«Достоинство людей вверил вам жребий в руки,

Храните ж дар святой!

От вас зависит всё: паденье иль поруки

Пред вечной красотой.

Поэзии обряд,