Патриот. Смута. Том 11 - Евгений Колдаев

Ох, кривил душой будущий патриарх. Точно кривил. Он же знал, что Репнин будет здесь. В войске моем знали, кто нижегородцев ведет. Уверен, пришел полезное с приятным совместить. Все же дружба, которая с детства тянется, она крепка. И годы и расстояния редко ее сломить могут.

Так что эта встреча и мне радостна была.

Мы поговорили еще немного. Я выдал задачу Романову, как человеку церковному с ведьмой поговорить, что здесь сидит. Убедить ее рассказать про все дела Мстиславского прилюдно, под запись. Покаяться.

Он закивал.

Репнин, когда я ему предложил в его шатре совет военный провести, только рад был. Громогласно выпалил, что примет. И трон мне подготовит. Есть у него в обозе достойная вещица. Я попросил без изысков, на что получил выкрик:

— Да ты еще и скромен, господарь наш. Вот это диво! — Поклонился мне Репнин. — Все сделаю в лучшем виде, господарь. И угощения будут, и пир, и говорить будем о том, как ляхов проклятых гнать будем. Вот так вот их. — Он сдавил кулак, погрозил им. — Вот так всех, собак шипящих.

Проводил их, а сам направился наверх. Вместе с Романовым.

— Что, правда, ведьма? — С напряжением проговорил Филарет.

— Травница, как я понял. Варила зелья Мстиславскому. Он ими людей травил. Книги всякие… Неприятные. — Я сморщился, показывая свое отношение к сомнительной гадательной и прочей странной литературе. Понизил голос. — Я ее припугнул, она раскаялась вроде. Надо бы, чтобы она не только нам, узкому кругу все рассказала, а прилюдно. Может на лобном месте. Или во время Земского Собора. Чтобы собравшиеся знали, кто людей травил, кто повинен в смертях тех, кто за Русь стоял. И что Шуйского мы не просто так сместили, а потому, что также отравлен был его разум и тело и уже не в силах он был бремя власти нести.

— Умно. — Проговорил Романов. — Умно, господарь. Смотрю на тебя и диву даюсь.

Он повернул направо, а я двинулся к спальне самого бывшего хозяина дома, где обитала Феодосия.

Охрана, завидев меня, подтянулась, грудь выпятила колесом. Два бойца, незнакомых. Один отчеканил.

— Господарь, Игорь Васильевич. Охраняемая сегодня не выходила. Служанка поутру отхожее ведро вынесла, за завтраком сходила. Сама с ней пребывает.

— Чем они занимаются-то? — Спросил я. Странным казалось мне, что девушки сидят просто взаперти, без дела. Так и с ума сойти же можно.

— Служанка принесла вышивание. Сама охраняемая… — Он чуть замялся. — Сама охраняемая спускалась, осматривала книги. Мы не мешали ей. Забрала наверх несколько.

— Книги?

— Да, что у ведьмы той найдены были ее испугали. Но в самом доме-то бумаг много. Она взяла что-то.

— То писание святое было и… — Начал было второй. — И… про Рязань что-то. Мы же господарь, грамоте-то не обучены. Я так, несколько слов знаю. Вот и, когда смотрел, что несет… Мы же проверяем. Буквы знакомые. Рязань сложил. Бату там вроде бы было еще.

— Ясно. — Я постучал.

С той стороны засуетились, завозились. Послышались шаги. Дверь приоткрылась, и там показалась девичья мордашка. Веснушчатая такая, рыжая, волосы в косы заплетены, нос курносый, глаза хитрые. Этакая лиса.

— А ты кто? — Уставилась на меня. Но, видимо, через секунду до нее стало доходить, потому что на лицах охраны от этой фразы появилось некоторое удивление. Пискнула девчонка. — Ой. — Отпрянула и в пол поклонилась. Господарь, не признала, прощения прошу, господарь.

— Полно. — Я вошел, дверь прикрыл.

Комната немного изменилась с момента моего здесь последнего пребывания. Стала более уютной. Кровать была застелена, слева от нее на полу было обустроено еще одно спальное место, там видимо и спала служанка. Окно открыто, свет бил, освещая все пространство и предметы. Феодосия сидела на стуле вблизи проема, смотрела на меня. В руке держала книгу, аккуратно положенную на колени.

Вскочила, сделала шаг назад, уперлась в стену. Поклонилась.

— Господарь, Игорь Васильевич, чем я обязана твоему визиту.

— Феодосия Федоровна. — Я улыбнулся ей. — Я зашел спросить, как ты? Все ли хорошо?

— Да, господарь. — Она неумело улыбнулась. — Твоими стараниями моя жизнь стала… Стала по-настоящему радостной. Я могу делать почти все, что хочу. Я даже говорить могу сколько хочу. И про жизнь… Про людей… Узнала столько.

В глазах ее и на лице играло настоящее счастье, и это меня порадовало.

— И что же ты узнала? — Я бросил взгляд на служанку, замершую рядом…

— Про то, как хлеб растет, про скотину, которую люди пасут, про кур, что яйца несут и… Про воинов, что охраняют нас. Людей служилых. Да много чего. — Она глаза опустила. — Сказки про всяких людей добрых и не очень. — Взгляд упал на рыжую девушку, пытающуюся скрыться с глаз долой. Я ее видимо пугал. — Я могу говорить столько, сколько хочу. И я, я думаю, что стала по-настоящему счастлива.

Господь бог, как же ты жила, что обычная, да, достаточно комфортная, не поспоришь, но все же обычная жизнь, состоящая из разговоров и рутинных дел, сделала тебя счастливой.

— Не пугает тебя ничего боле? Не страшит?

— Как не страшит, господарь. — Она потупила взгляд. — Страшит, конечно.

— И что?

Она руками затеребила обложку книги, лицо покраснело. Чувства она свои совсем скрывать не умела. Наивное, невинное дитя, прошедшее через невероятные муки. Восемнадцать лет прожить в монастыре, а потом трястись на лошади через пол Руси, видеть голод, холод, боль и смерть.

— Страшит, что ты… Не приедешь. — Прошептала она.

Вот это поворот. Я признаться, даже опешил, а она продолжала.

— Страшит, что кто-то иной придет, зайдет в эту дверь и опять все повторится. Монастырь, кони эти, скачка, голод и боль. Смерть и кровь. — Она неровно задышала.

— Не могу обещать, что такого не будет. — Я вздохнул. Все же понимал, могу я погибнуть, может случиться все что угодно.

Она вскинула на меня свои глаза, вот-вот заплачет.

— Не могу, потому что одному господу ведомо, что и как дальше будет. Но, Феодосия Федоровна, я приложу все усилия, чтобы жизнь твоя и дальше оставалась для тебя… — Слово какое-то надо подобрать верное. — Чтобы жизнь твоя счастьем полнилась.

Она покраснела еще сильнее, глаза опустила.

— Спасибо тебе, господарь. Верю тебе. Но… но знаю, что на роду написано мне стать суженному женой. Хорошей. Меня к этому готовили, учили. И знаю, распорядишься ты скоро. Найдешь такого человека и… — Она всхлипнула. — И…

— Феодосия Федоровна. — А черт, она же наивный ребенок, а я старик в теле молодого юнца. Как мне в эти любовные игры-то играть. Мне же ее как-то спасти нужно,