Девятый легион: туман мертвых богов - Баграт Мгелия

Он повернулся к Тиберию, который уже потянулся к щиту.

— Послушай. Сидеть на этой куче костей больше нет смысла, — Север указал на стену фиолетового марева, прижавшуюся к самому краю насыпи. — Амулет почти пуст. Как только он погаснет совсем, Туман просто проглотит нас. Ведьма дала понять: за чертой каструма кто-то ждет. Тот, кто держит этот морок. Я пойду туда, за насыпь. Если есть хоть один шанс выторговать для вас выход из этой глотки — я его найду.

Тиберий шагнул к нему, когда Север уже затягивал ремни лорики на плечах.

— Значит, идем вдвоем. Я не пущу тебя одного в эту бездну.

— Нет, — Север остановил его ладонью и поднял с земли свой шлем со сбитым гребнем. — Ты остаешься здесь.

— Что? — Центурион нахмурился. — Это самоубийство, Марк! Ты хочешь выменять жизнь солдат на свою? А если ведьма заманивает тебя в ловушку?!

— Это приказ, примипил — отрезал Север, и в его голосе проступил металл, который не смел оспаривать даже Тиберий. — Если я не вернусь до того, как сила амулета окончательно исчезнет — бери людей и уходи. Пробивайся к лесу. Если Туман не выпустит... — Марк на мгновение замолчал, глядя на дрожащее пламя костра. — Тогда сделай так, чтобы последний легионер Пятой когорты подороже продал свою шкуру. Ты понял меня?

Тиберий долго молчал, его челюсти были плотно сжаты. Наконец он коротко кивнул.

— Понял, командир. До последнего вздоха.

Север не дал ему времени на прощания. Он подобрал свой меч — рука сжала рукоять с неестественной, мертвой силой, которую давал отвар — и направился к выходу.

Ацер, до этого сидевший у его ног, мгновенно поднялся. Огромный молосс, с шерстью цвета меди, бросился к хозяину. Он молча ткнулся влажным носом в ладонь Севера и тихонько заскулил, а его массивный, как бревно, хвост забился о насыпь с такой силой, что хрустнул подвернувшийся под лапу череп. Глаза пса, до этого налитые болью, умоляюще смотрели на Марка, как будто пес хотел сказать:

— Не оставляй меня. Я пойду с тобой.

Север посмотрел на Ацера. Он наклонился и провел рукой по жесткой шерсти.

— Хорошо, друг. Иди. Если я погибну, хоть ты донесешь весточку до Тиберия.

Он начал спуск с костяной насыпи. Фиолетовое марево мгновенно сомкнулось за его спиной, отрезая свет костров лагеря. Кости хрустели под ногами, и каждый шаг давался с трудом, словно он шел по пояс в ледяной воде. Ацер шел рядом, прижимаясь боком к его бедру, его тепло было единственным живым ощущением в этом мертвенном холоде. Пес двигался бесшумно, его глаза-угольки сверкали во тьме, выискивая угрозу. Они прошел через полосу черных, изломанных деревьев и остановился на краю открытого пространства.

Впереди не было ничего, кроме белого крошева. Огромная долина, заваленная костями так плотно, что земли под ними не было видно уже сотни лет. Фиолетовое марево, до этого висевшее над костями неподвижным грузом, вдруг вздыбилось. Оно образовало широкий коридор, уходящий вглубь леса. Стены этого коридора клубились, как живая плоть; в фиолетовых вихрях мелькали искаженные лица и тянулись руки тех, кто уже перестал быть человеком. Из этой мглы доносился шепот — тысячи голосов, сливающихся в один тошнотворный гул.

В пятидесяти шагах от выхода из руин стоял строй. Идеальные линии. Щит к щиту. Римский порядок, доведенный до абсолюта смерти. Легионеры Девятого и те, кого Туман забрал из Пятой когорты, стояли неподвижно, как изваяния. Груди не вздымались, оружие не дрожало. В пустых глазницах клубился фиолетовый дым. Они стояли неподвижно, как статуи. Сотни и сотни фигур. У многих не было частей тел, сквозь прорехи в доспехах виднелось серое, негниющее мясо.

Ацер утробно зарычал, готовый броситься на молчаливую стену. Север схватился за рукоять гладиуса, хотя и понимал что против такой силы меч бесполезен.

Но мертвецы не пошевелились. Вдруг из центра этого молчаливого, мертвого воинства выступила фигура.

Север почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Он узнал доспех — богатая чешуйчатая лорика, когда-то начищенная до зеркального блеска, теперь потемнела, изъеденная Туманом. Каждая чешуйка казалась запекшейся каплей крови, а алый плащ декуриона превратился в тяжелый, липкий саван.

— Боги... — выдохнул Север.

Перед ним стояло то самое существо, которое они когда-то привезли в заколоченной повозке. То, что раньше носило имя Фабий.

Глава 17

Декурион перестал быть человеком еще тогда, когда впустил в себя Хозяина и украл Аквилу, уводя за собой жрецов. Теперь трансформация завершилась. Из его плеч, разрывая металл, торчали костяные отростки, похожие на обломанные перья гигантской птицы. Руки удлинились, пальцы превратились в когтистые лапы, покрытые хитином.

Но хуже всего было лицо. У Фабия не было нижней челюсти. Совсем. На ее месте зияла рваная, мокрая дыра, обрамленная лоскутами кожи, свисающими на горжет. Из этой дыры на грудь капала густая черная сукровица. Длинный, раздвоенный язык, похожий на змеиный, свисал из глотки, живя своей собственной жизнью. У его ног в грязи копошилось нечто. Север присмотрелся — Цереал. Без шлема, с пустыми глазами, легат вцепился в подол плаща декуриона и раскачивался.

— Триумф... — просипел он, сорвавшись на дребезжащий хохот. — Слышишь, Марк? Трубы поют! Золотой город ждет!

Цереал запрокинул голову, захлебываясь смехом. Во рту чернела пустота. Он ткнул пальцем в сторону мертвецов:

— Смотри! Весь Рим вышел нас встречать! Фабий ведет нас к вечности, а ты... ты всё возишься в навозе!

Север хотел ответить, но вдруг увидел что спиной декуриона двое огромных мертвецов — существ невероятной ширины, словно сшитых из нескольких тел — держали древко. На его вершине, тускло поблескивая в сумрачном свете, сидела птица.

Аквила. Золотой Орел легиона.

Он был черен от копоти, грязи и засохшей крови. Его крылья были погнуты, словно его пытались сломать. В пустых глазницах птицы, где раньше сверкали драгоценные камни, теперь клубилась густая, маслянистая тьма.

— Сальве, Марк...

Голос Фабия прозвучал не в воздухе. Он родился прямо в голове Севера — влажный, хлюпающий, чавкающий звук, от которого хотелось содрать кожу с черепа. Фабий не шевелил остатками лица, он смотрел на Севера своими белесыми, лишенными зрачков глазами, и транслировал мысли прямо в мозг.

Ацер зарычал, припав к земле. Шерсть на загривке молосса встала жестким гребнем, мощные лапы впились в кости. Пес захлебывался яростью и непониманием. Молосс оскалился, замирая в низкой