Книга вины - Кэтрин Чиджи

– Нэнси Лидделл, – сказал он, и сладострастное движение его губ, произносящих это имя, было невыносимо.

Он так и не признался в убийстве Нэнси и ничем не выдал свою связь с ней, но всем было очевидно, кто виновник. В 1951 году она пропала по дороге в школу, а ее порванную форму нашли в лесу, неподалеку от свежевырытой ямы. В кармане обнаружилось нечто чудовищное: отрезанный язык, палец и мочка уха, и генетическая экспертиза подтвердила их принадлежность Нэнси. Жадная до сплетен публика оживилась: представьте, мол, каково было родителям видеть эти фрагменты! В ухе могла остаться дешевая сережка, на пальце наверняка была какая-нибудь родинка или шрам, а может, перед этим ужасным событием девочка накрасила ногти тем или иным лаком, потому что она любила прихорашиваться, вот не надо делать вид, что не любила, и это, вероятно, сыграло свою роль. Невыразимая, страшная потеря, бедные родители, у которых нет других детей, а теперь даже тела нет, чтобы похоронить, только безымянные кусочки дочери, засунутые, как грязные носовые платки, в ее собственный карман, – как тут не тронуться умом? Как жить дальше после такой трагедии? Полиция решила, что преступник унес тело в машину, услышав чье-то приближение, а это значит, что оно могло находиться где угодно – вообще где угодно. Министр вспомнила, как девочки пропадали одна за другой, когда она сама была маленькой, и мать показывала ей их фотографии в качестве предостережения.

– Смотри, Сильвия, – сказала она, тыча пальцем в первую страницу газеты, вышедшей, когда исчезла Нэнси.

Сильвия внимательно рассматривала широкую улыбку Нэнси. Атласный бант в ее волосах. Бриджи в клеточку. Она задумчиво провела пальцем по снимку в газете, словно надеясь перенять частичку великолепия Нэнси, но мать усмехнулась:

– Видишь, до чего довели ее все эти наряды и кокетство?

Лучше быть невзрачной. Безопаснее быть скромной.

– Но красивые бриджи, правда же? – Сильвия мечтала, что ей подарят такие на шестнадцатилетие.

– На ней – пожалуй, – сказала мать. – Но запомни, Сильвия, полной девочке укороченные брюки не пойдут.

И министр запомнила.

– Что Нэнси Лидделл? – спросила она.

Охранник за спиной Пауэлла смотрел прямо перед собой, но министр была уверена, что он впитывает каждое слово. Воздух казался наэлектризованным, тугим, будто перед грозой. Она не осмеливалась шевелиться, боясь, как бы что-нибудь не взорвалось.

– Я знаю, где она, – сказал Пауэлл. – Могу объяснить вам, где искать.

– Позвольте уточнить. Вы предлагаете ее останки в качестве… чего? Взятки?

– Это честная сделка. Вы приводите мне мальчиков, а потом я говорю вам, где она. Вот мои условия.

Лидделлы умоляли сообщить им эту информацию в течение многих месяцев после исчезновения Нэнси. Они смирились с гибелью дочери, твердили они, но хотят иметь возможность похоронить ее, и если у убийцы осталась хоть капля порядочности… Каждые несколько лет газеты печатали одну и ту же фотографию Нэнси в белой блузке и клетчатых бриджах, сидящей на траве, скрестив ноги, хотя семья уже давно замолчала – переехала в другой город, как писали газеты, чтобы начать все сначала. Когда Пауэлла наконец поймали, их уже не могли найти – они тоже исчезли. А кто бы на их месте остался?

Министр откинулась на спинку стула, размышляя над предложением Пауэлла. Есть ли у нее вообще такие полномочия? И как мальчики отреагируют на эту новость? Не проявят ли они и сами склонность к насилию? Фламборо, в конце концов… С другой стороны, если все пройдет благополучно, эта сделка станет ее настоящим триумфом, возможностью заявить о себе. Это шанс сделать доброе дело, подумала она.

– Я приведу к вам мальчиков после того, как вы сообщите о местонахождении останков и они будут успешно найдены.

Сможет ли она сама заявить об этом? По идее, поисками займутся полицейские, но и она, безусловно, сыграет важную роль во всей этой истории.

Пауэлл покачал головой, не сводя с нее пристального взгляда.

– Так не пойдет. Я вам не доверяю.

– Мистер Пауэлл… – начала министр и остановилась. В конце месяца его казнят, и после этого Нэнси уже никогда не вернуть. – Хорошо, – неожиданно для себя произнесла она и, повернувшись, увидела в стекле свое отражение, наложившееся на фигуру Пауэлла. Нет, она не невзрачная, а властная. Не полная, а сильная.

– И еще кое-что, – сказал он, глядя теперь не на министра, а на поцарапанный деревянный столик, на котором лежали его руки. – Мальчики… вы нашли для них дома? Приличные дома?

– Прием заявок продолжается.

– Значит, вы просматриваете их и выбираете самые лучшие семьи?

– Как я уже сказала, прием продолжается. – Она сделала паузу. – Мы должны дать людям достаточно времени на раздумья, учитывая, кто такие эти дети.

– А если их никто не захочет взять?

Его голос был почти не слышен сквозь стекло.

– Мы держим ситуацию под контролем, – ответила министр.

Однако Пауэлл был прав: что, если дети из “Сикомор” так никому и не будут нужны? Каталоги сделаны качественно, но от них мало толку, когда они свалены в кучу в кабинете секретаря.

Ей оставалось надеяться, что телевизионный репортаж все изменит. На мгновение она задумалась, не узнает ли кто-нибудь Пауэлла в мальчиках… Но нечеткие фотографии в газетах и съемки для телевидения показывали его в куда более взрослом возрасте и везде с бородой. Если не видеть его воочию и не знать мальчиков, об их связи невозможно было догадаться.

* * *

Дневная воспитательница подошла к воротам в очень странном наряде – сиреневом комплекте с кардиганом и длинной черной атласной юбке вроде тех, какие министр надевала на официальные мероприятия, где предполагались танцы. В волосы она вставила нечто засушенное, то ли гвоздику, то ли папоротник, и накрасила губы ржаво-красной помадой, вышедшей за контур в уголке рта.

Пока они ехали из Лондона, похолодало, поэтому телевизионщиков, которые готовились в саду, министр с мальчиками ждали в библиотеке. Она поморгала, чтобы выбросить из головы образ Пауэлла – его руки, его глаза. Да, мальчики похожи на него, но это не означает, что они станут такими же, как он. Не означает же?

Сегодня все трое казались более тихими, даже встревоженными.

– Страшновато вам, наверное? – сказала она.

– Почему нам должно быть страшновато? – спросил Винсент, и его глаза округлились.

– Потому что вас покажут по телевидению. Но на самом деле бояться нечего. Я делала это сотни раз.

Он кивнул:

– Мы и не боимся.

Она спросила, что они сейчас проходят, и они показали ей свои плакаты на тему британской промышленности: нарисованные цветными карандашами алюминиевые заводы,