Книга Паучихи - Рика Иволка

– Ох… – только и смог выдавить он.

Наследница Алеанундер не стыдилась наготы, ей уже доводилось показывать свое тело мужчинам. Она знала, что красива. Совершенна, как лучшее дитя матриарха. Но под голодным взором дэва она вдруг почувствовала себя голой вдвойне.

– Слушать и подчиняться… – пробормотал он, не сводя глаз с ее груди. – Да, я понял…

– И трогать нельзя, – напомнила она, снова наклоняясь к нему.

Ладони дэва застыли у ее талии.

– Ты же так замерзнешь. А у меня теплые руки.

Он так глупо улыбнулся, что Мэл едва удержалась от смеха, вспоминая, как он учил ее обращаться с козами.

– Ты идиот. – И все же улыбнулась, прикусывая губу. – Собрался меня доить?

Алактир вдруг приподнялся и поцеловал ее, рывком, как вор, едва не разбив губу, – вот же неуклюжий дурень! Малврае хотела укусить его в наказание, но дэв уже опустился поцелуями к ее шее. Его губы нашли чувствительное место, где билась беззащитная жилка, и Мэл задрожала. Как приятно! И страшно… Приставь он сейчас к ее горлу нож, она бы и дернуться не успела. Часто вздыхая, Малврае уперлась правой рукой ему в плечо, левая же забралась под рубашку, пробежалась по горячей спине.

Алактир прерывисто выдохнул, потом вдруг зарычал, схватил ее руки и резко перевернулся вместе с Мэл, оказавшись сверху.

– Я же просил! Без метки! – сердито пропыхтел он. Золото вытеснило в его глазах синеву. Страшное золото. Красивое золото.

– Я не… Я… оно само…

Метка полыхала лилово и горячо, щипала ладонь почти до боли. Мэл чувствовала себя переполненной лаской, очень хотелось ее излить. Она тихо замычала, пытаясь перебороть это странное чувство. Похоже, она выглядела так жалко, что даже Алактир заметил это, и его взгляд смягчился.

– Значит, это тебе нельзя меня трогать. – Он опустил руки на ее бедра. – Приподнимись, пожалуйста.

Мэл приподнялась, опершись на пятки, сама не понимая, почему так слушается своего раба. В этом было что-то против правил, что-то запретное и волнующее. Он отдает приказ, пусть даже вежливый, и она слушается, хотя должно быть наоборот.

Немилостивая мать, да не осквернят твой слух мои порочные мысли…

Алактир стянул с нее штаны, и она и правда почувствовала, что замерзает. Непривычно. Неловко. Обычно она раздевалась сама или же это делали слуги, а юноша ждал ее уже обнаженный. Теперь обнажена она, лежит и ждет, когда ее употребят, чтобы воздать… кому? Пастырю? Едва ли слабые мягкосердные асгеантцы так воздают своему богу. Однако и Алактир с такого положения не казался ей слабым. Уже давно, говоря по правде. Он совсем не подходил на роль раба. Кажется, она осознала это только сейчас, позволяя ему раздевать себя, лежа под ним до уязвимости голая.

– Ты слишком дерзкий, – сказала Мэл без злости, просто, как правду, когда он снова навис над ней.

– Я же говорил, – ответил дэв тем же беззлобным тоном. – Я не раб.

Не раб. Не пуфик для ног. Не слуга и не вещь. Но кто же тогда?.. А, плевать! Мэл обхватила ногами его бедра, притягивая к себе.

– Много болтовни и мало дела, не-раб.

Алактир опустился на локти, будто собирался размяться перед тренировкой с мечом. Стало тесно и тепло. А где-то даже жарко.

– Я боюсь навредить спешкой. Ты довольно… маленькая.

Мэл нахмурилась. Он что, хочет оскорбить ее?

– Я самая крепкая в семье!

– Ты так и не поняла? – Алактир улыбнулся, как будто она сморозила глупость. – Люди крупнее альвов. Даже самых крепких альвов.

Проклятые гиганты…

Это злит. И волнует. Ей что же, выходит, нравится, что он больше? Он везде больше темного? Малврае просунула руку между их телами, накрывая ладонью его пах. Хм, пожалуй, ей есть чего опасаться.

Алактир нетерпеливо заерзал, стягивая с себя штаны, и в руку Мэл упала горячая тяжесть его мужского естества. Ладонь против воли снова вспыхнула жаром метки удовольствий, и, застонав, дэв больно перехватил оба ее запястья, прижимая их к шкурам. Колючие волоски оленьей шубки врезались в кожу.

Глаза Алактира снова загорелись золотом. Губы задрожали от гнева, и из глуби его большого тела доносился угрожающий рокот, похожий на далекий гул огненной горы. Мэл замерла, едва дыша. Перед ней был герольд Пастыря, и сейчас он вонзит в нее свой божественный клинок. Страшно. Возбуждающе страшно.

В этот раз он поцеловал ее грубо, вторгаясь языком, как будто хотел съесть. Пару раз ткнулся в нее своим орудием, будто неуклюжий пес, примеряясь, а потом одним толчком проник в ее лоно. Мэл протестующе замычала ему в губы, чувствуя, что еще чуть больше и было бы слишком. Нет. Это определенно точно не ритуал. Богиня не благословит ее, если властвовать будет мужчина, раб он или нет.

Малврае толкнула дэва в грудь, намекая тем, что он должен перевернуться на спину и занять свое законное положение, но вместо этого Алактир задвигался в ней, и Мэл укусила его за губу, заставляя прервать поцелуй.

– Слушать!.. и подчиняться!..

– Слушайся и подчиняйся! – прорычал дэв, снова завладевая ее губами.

Малврае возмущенно трепыхалась под тяжелым телом своего не-раба, пока он без остановки двигался в ней, туда-сюда, как резец по дереву, слой за слоем снимая с нее сопротивление. Ритуальные юноши безропотно лежали на ложе, как заколотые куропатки на кухонном столе, их мужские органы были заранее подготовлены к соитию и в должной мере умащены[14]. Сейчас же Мэл чувствовала себя заколотой умащенной куропаткой, беспомощной перед чужой волей, как берег перед волной.

Волна увлажняет сухой песок, приносит на берег гальку, иногда – ценные ракушки, редко – зернышки золота. С каждым движением дэва Мэл чувствовала, как ее берег наполняется золотом. Это же Баладай испытала с Пастырем? Она пришла украсть его орхидеи, но прежде он украл ее удовольствие.

Алактир дышал сбивчиво и горячо. Жарко и тесно было в кольце его рук. Тело трется о тело, как в близкой рукопашной схватке, еще немного, и его кожа станет частью ее кожи, еще немного, и она перестанет ощущаться себя отдельно от него. Еще немного, и…

Волна накрыла прежде, чем Малврае успела это осознать. Она вскрикнула – точно вскрикнула, – но не услышала этого, как и бывает, когда оказываешься под волной. Алактир промычал Мэл в висок нечто неразборчивое, резко выскальзывая из ее тела. Что-то горячее выплеснулось ей на живот, и она подумала о россыпи согретого солнцем жемчуга.

Он уткнулся лбом в ее лоб, и они дышали вздохами друг друга, как два загнанных зверя.