Сакура в его ладонях - Ника Летта

Рэн наклонился, снял чек с брючины и выбросил в урну.

— У тебя такое выражение лица, словно ты подозреваешь ветер в наличии характера.

— Наверное, сегодня я легко поддаюсь впечатлениям.

— Бывает.

Расспрашивать он не стал, и я была ему за это благодарна.

Караоке занимало второй этаж узкого здания возле станции. Внизу работала аптека, по соседству теснилась маленькая лавка с такояки, откуда тянуло горячим тестом, соусом и майонезом. Над входом мигала вывеска, в окне отражался вечерний город, а лифт гремел так, что лестница сразу казалась более надёжным выбором.

У двери я остановилась.

Рэн остановился рядом.

— Передумала?

Я посмотрела на вывеску, потом на улицу. Ветер оборвался. После недавних порывов неподвижные ветви выглядели непривычно. Мне стало смешно. Следом пришла грусть.

— Нет, — сказала я. — Не передумала.

Рэн потянул дверь на себя.

— Тогда первую песню выбираешь ты.

Я вошла. Поднимаясь по узкой лестнице, я всё равно прислушивалась к улице, ожидая нового шелеста листьев. Какая-то часть меня до сих пор ждала, что Юто попытается меня остановить. За это ожидание я злилась на себя сильнее всего.

Глава 32. Раньше пришлось бы покупать новый мост.

Юто узнал об этом раньше, чем ему хотелось. Хотя, если честно, он предпочёл бы не узнавать вовсе.

После разговора с тэнгу он весь день держался образцово: провёл лекцию, отвечал на вопросы студентов и следил, чтобы взгляд не задерживался на Акико дольше необходимого.

Он даже отказался от соблазна превратить воду в стакане в окно для слежки или послать ветер проверить, с кем она выйдет из корпуса.

Для древнего рю, который ещё утром едва не устроил стихийное бедствие из-за кофе, день проходил на удивление достойно.

Вечером Юто вернулся домой, оставил обувь в прихожей, прошёл в комнату и поставил сумку возле стола. В квартире пахло влажной землёй, зелёным чаем и апельсиновой кожурой. Майский воздух проникал через открытое окно и шевелил листья растений.

Юто сел за низкий столик и прикрыл глаза. Всего на три секунды.

Из горшка со мхом у двери донеслось восторженное:

— Он сел.

— Значит, уже можно говорить?

— Конечно, — бодро отозвался второй. — Он уже выглядит несчастным.

Юто глаз не открыл.

— Если речь об университетском водопроводе, я всё исправил.

— Не о водопроводе, — радостно сообщил первый кодама.

— Хуже, — добавил второй.

Юто открыл глаза и посмотрел на горшок. Из мха торчали две маленькие древесные мордочки. Обе сияли от удовольствия, с которым обычно приносят хорошие новости.

— Нет, — сказал Юто.

— Ты ещё не знаешь, что мы собираемся сказать.

— Зато я знаю этот тон.

— У нас прекрасный тон.

— Тон бедствия.

Кодама переглянулись. Первый выдержал паузу, явно наслаждаясь предстоящим эффектом.

— Акико пошла в караоке.

Юто продолжал смотреть на него.

Прошла секунда. Потом ещё одна.

— С кем?

Кодама вытянулись из мха повыше.

— Вот теперь ты задаёшь правильные вопросы.

— С тем самым.

— С кофейным.

Юто перевёл взгляд на горшок.

— Вы уверены?

— Мы не разносим непроверенные сплетни, — оскорбился первый.

Второй согласно закивал, внимательно наблюдая за Юто.

— Мы ответственные духи дерева.

— Мы следили через листья, — подтвердили они хором. — Листья всё видели.

— И ветер видел.

— Ветер был очень драматичен, — восторженно добавил второй.

Юто положил ладонь на стол. Под пальцами выступила влага. Он сразу отнял руку.

— Она имеет право.

Фраза прозвучала безукоризненно и ничем ему не помогла.

Кодама притихли. Даже они сообразили, что сейчас лучше не обсуждать вероятность подтопления района.

Юто поднялся и подошёл к окну. За стеклом темнел Токио. В соседних домах горели окна, возле входа мигал автомат с напитками. По улице проехал велосипедист. Вдалеке прошёл поезд, и металлический гул протянулся над городом.

Где-то среди этих огней Акико сидела в комнате караоке с другим мужчиной. Могла смеяться, листая список песен. Рэн мог подавать ей микрофон, наклоняться к ней. Она могла краснеть.

Юто прикрыл глаза и вспомнил утро у автомата. Смятые конспекты. Взгляд Акико, когда рядом с ним появилась другая женщина. Она прятала ревность неумело, и тогда ему одновременно хотелось рассмеяться и уберечь её от собственного смущения.

Он позволил себе обрадоваться. Совсем немного — достаточно, чтобы решить: её ревность имеет значение. Из неприятного чувства он успел сделать надежду, а из надежды — обещание, которого Акико ему никогда не давала.

Юто коротко рассмеялся. Смех вышел хриплым, злым.

— Идиот.

Кодама осторожно показались из мха.

— Это ты нам?

— Себе.

— Тогда справедливо.

— Очень справедливо, — поддержал второй.

Юто резко повернул голову. Оба тут же нырнули обратно, однако первый через секунду снова высунулся.

— Но ты ведь правда обрадовался.

По воде в стакане разошлись круги.

Юто смотрел, как они доходят до стекла и возвращаются к центру. Останавливать их он не стал.

— Да, — произнёс он. — Обрадовался.

Признание потянуло за собой стыд, злость и знакомую усталость от самого себя. Века ушли на то, чтобы научиться не искать приглашения в её боли, не считать слабость разрешением приблизиться, не превращать слёзы в обещание.

Сегодня ему хватило одного ревнивого взгляда, чтобы снова ошибиться.

— Она ревновала, — сказал Юто, глядя в окно. — И всё равно пошла с ним.

— Люди сложные, — заметил кодама.

— Ужасно сложные.

— Иногда ревнуют одного, а идут с другим.

— Иногда идут с другим, чтобы разобраться, почему ревнуют первого.

— Иногда хотят попеть.

Первый кодама толкнул второго.

— Что? Такое тоже бывает.

Юто провёл ладонью по лицу.

В этом и заключалась пытка: он не знал.

Когда-то вода приносила ему отголоски её шагов. Он чувствовал её слёзы, смех, мог найти среди дождя, среди прожитых жизней, под чужим именем.

Теперь её сердце принадлежало только ей, а ему оставалось обходиться без ответов.

Ждать в стороне тоже не выход. Слова тэнгу за день никуда не делись. Можно сколько угодно называть своё бездействие благородством, если за ним прячется страх сделать шаг.

Юто опустил руку.

— Я сам виноват.

Кодама слушали.

— Стоял у автомата и сомневался из-за записки. Потом разозлился, когда другой сделал шаг раньше. А после обрадовался её ревности. Как мальчишка.

— Ты и был мальчишкой, — сказал второй кодама. — Иногда.

— Очень большим