Сакура в его ладонях - Ника Летта

Час назад он шутил про караоке. Спрашивал, иду ли я с ним, потому что хочу этого сама или потому что злюсь на другого. Он сумел увидеть то, в чём я сама не хотела себе признаваться. А потом вытолкнул меня с дороги.

Теперь Рэн лежал за одной из этих белых дверей, а я сидела в коридоре, закутавшись в аварийный плед.

В голове снова появилось имя Юто. Сначала достаётся мне. Потом рядом со мной начинают страдать другие. Я зажала рот ладонью, но всхлип всё равно прорвался — короткий, надломленный, чужой моему собственному слуху.

За больничным окном майский ветер ударил по деревьям. Листья зашелестели неровно, перебрасывая шорох с ветки на ветку. Дальше. Туда, где вода могла услышать эту новость раньше людей.

Глава 34. Жизнь, когда все изменилось

Япония, 1971 год

Сакура в тот год зацвела рано.

Позже взрослые объясняли это мягкой зимой и весной, которая пришла на юг страны раньше обычного. Вспоминали тёплые ветры с моря, переменчивую погоду и ясное начало апреля, какого, по словам стариков, давно не случалось.

В семь лет взрослые объяснения меня не убеждали. Я знала свою причину.

Сакура распускалась раньше срока, когда кто-нибудь должен был прийти.

В первый школьный день мать разбудила меня ещё до рассвета.

На кухне уже потрескивал огонь под чайником, из маленького радиоприёмника доносился ровный голос диктора. Он сообщал о погоде, движении поездов и событиях, смысла которых я тогда не понимала. Каждое утро взрослые слушали новости с таким вниманием, словно за ночь мир мог успеть измениться.

Я сделала вид, что сплю. Этому я научилась у взрослых кошек на соседских крышах. Они лежали, поджав лапы, и всем своим видом показывали полное безразличие к окружающему миру, хотя ни один шорох от них не ускользал.

Мать села рядом на футон и убрала волосы с моего лица.

— Саюри, если ты продолжишь лежать с таким достоинством, школа решит, что ей досталась принцесса.

Я приоткрыла один глаз.

— А если я не пойду, школа расстроится?

— Очень.

— Тогда пусть расстраивается.

Мать рассмеялась. Её смех напоминал тёплую воду в чашке — мягкий, негромкий, и просыпаться под него было легче.

— Вставай, — сказала она. — Твой отец уже два раза спрашивал, готова ли ты.

— А ты что ответила?

— Что наша дочь ведёт тяжёлые переговоры со своим одеялом.

Я приподняла его край.

— Оно не хочет меня отпускать.

— Передай ему, что после школы ты вернёшься.

Такое условие меня устроило.

Мать помогла мне одеться. Новая белая блузка немного кололась у воротника. Тёмная юбка, которую она накануне тщательно выгладила, легла ровными складками. На стуле ждали белые носки, возле входа — начищенные до блеска туфли.

У двери стоял мой новый красный рандосэру. От него пахло кожей, бумагой и важностью предстоящего дня. Всё утро я поглядывала на него с опаской.

Ещё вчера это была школьная сумка, которую отец торжественно принёс из магазина. Сегодня она уже доказывала, что детство вполне можно сложить в прямоугольный кожаный ранец и отправить учиться.

Отец ждал нас у входа.

Он уже надел рабочую рубашку и аккуратно зачесал волосы назад. Присев передо мной, отец поправил ремни рандосэру и несколько раз проверил застёжку, хотя мать успела сделать это раньше.

— Слушай учительницу, — сказал он. — Во время урока не разговаривай. И главное — не спорь с мальчиками.

Я задумалась.

— А если они начнут первыми?

Мать кашлянула. Отец посмотрел на неё, затем снова на меня.

— Тогда спорь... негромко.

Я серьёзно кивнула. Совет мне понравился.

Он проводил нас до калитки и остался там, пока мы шли по улице. Я обернулась — отец всё ещё смотрел нам вслед, хотя старательно изображал интерес к почтовому ящику.

До школы было недалеко, но в тот день дорога растянулась передо мной длинной новой нитью.

Мы миновали дома с тёмными черепичными крышами и торговую лавку, где пожилой хозяин поднимал металлические ставни. Возле обочины стояли велосипеды, у молочной лавки позвякивали стеклянные бутылки, по узкой улице изредка проезжали маленькие автомобили.

Город менялся — взрослые часто об этом говорили. Машин становилось больше, появлялись новые бетонные дома и вывески. По вечерам в соседских окнах мерцали телевизоры, возле которых собирались смотреть бейсбол, музыкальные передачи и новости о далёких странах.

Вдоль дороги по-прежнему тянулась старая канава с прозрачной водой. По ней плыли лепестки сакуры.

Они собирались у края, цеплялись за камни, течение подхватывало их и уносило дальше.

Я остановилась.

— Мы опоздаем, — сказала мать.

— Они тоже идут в школу?

Она посмотрела туда же.

— Лепестки?

— Да.

Мать немного подумала.

— Возможно. Только их уроки проходят у реки.

Ответ мне понравился. Я решила его запомнить на случай, если учительница с первого дня задаст какой-нибудь сложный вопрос.

У школьных ворот было шумно. Дети цеплялись за матерей, отцы старательно изображали спокойствие, учителя кланялись родителям и столько раз повторяли одинаковые вежливые приветствия, что слова постепенно складывались в одну бесконечную песню.

Один ребёнок плакал, другой гордо держался за ремни нового ранца. Какой-то мальчик громко объявил, что ему совсем не страшно, а через мгновение уронил пенал и рассыпал по земле карандаши.

Мне тоже было страшно. Плакать я не собиралась: незнакомым детям незачем было с первого дня узнавать обо мне важные вещи.

Мать проводила меня до входа.

— После занятий я буду ждать у ворот, — сказала она.

Я кивнула и с сомнением спросила:

— Даже если школа решит оставить меня себе?

— Я об этом позабочусь.

Она поправила мне воротник, улыбнулась и отпустила мою руку.

Школьный коридор пах пылью, воском для пола и мокрой обувью. На стенах висели плакаты, расписание дежурств и портреты людей, которых нам полагалось считать важными. Из открытых классов доносились голоса учителей и скрип передвигаемых стульев.

В нашем классе пахло мелом, деревом и новыми тетрадями.

Парты выстроились ровными рядами. Над доской висели часы, и их стрелки двигались подозрительно медленно. За окном покачивались ветви сакуры в бело-розовом свете.

Мне досталось место возле окна. Я сразу сочла это хорошим знаком. Если уроки станут невыносимыми, всегда можно смотреть на лепестки и думать, что у них всё устроено честнее: сорвался с ветки, полетел и упал туда, куда отнёс ветер.

Учительница называла имена. Дети по очереди вставали, кланялись