Сакура в его ладонях - Ника Летта

— У тебя есть мама? — начала перечислять я. — Отец? Бабушка или дедушка?

На каждый вопрос он отвечал одинаково:

— Нет.

— Тогда кто тебя кормит?

Хару посмотрел за окно, на школьный пруд.

— Вода.

Я решила, что он врёт. Или очень бедный. Оба объяснения мне одинаково не понравились.

— Пойдём, — сказала я.

— Куда?

— Сначала до ворот. Потом разберёмся.

Он поднялся. Мы вместе пошли через школьный двор. Остальные дети провожали нас взглядами и держались в стороне. Один мальчик указал на мокрые плечи Хару и прошептал пару слов своему приятелю.

Я отвернулась и пошла дальше.

У ворот ждала мама. Хару она заметила сразу. Мама была доброй, но странности от неё не ускользали. Сначала она посмотрела на него с привычной мягкостью, затем задержала взгляд: рядом с мальчиком не было ни одного взрослого.

— Саюри, кто это?

— Хару.

— Он учится с тобой?

— Да.

Мама перевела взгляд на него.

— Где твои родители, Хару-кун?

Ответить он не успел.

— Их нет, — быстро сказала я.

Мать перевела взгляд на меня.

— Ты только сегодня пошла в школу, а уже всё знаешь?

— Он сам сказал.

— Только тебе?

— Да.

Хару стоял рядом. Рубашка на плечах промокла, но ни одна капля не скатилась вниз. Мать посмотрела на его обувь, задержалась на ней на секунду и снова подняла глаза к его лицу. Улыбнулась осторожно, без той широкой взрослой улыбки, которой часто пытаются расположить к себе незнакомого ребёнка.

— Хару-кун, ты голоден?

Он помедлил.

— Это важно?

Мать явно не ожидала такого вопроса. Она присела перед ним, чтобы смотреть с одного уровня.

— Для детей — очень важно.

Хару повернулся ко мне, ожидая подтверждения. Я кивнула со всей серьёзностью семилетнего человека, который уже прекрасно понимал: без ужина нормальная жизнь невозможна.

Так Хару впервые пришёл в наш дом.

У входа он снял обувь и надолго задержался перед домашними тапочками, не зная, что с ними делать.

Я показала:

— Надень их.

За обедом Хару сидел у низкого столика и разглядывал чашку с рисом. Я показала ему, как держать палочки: он управлялся с ними настолько плохо, что зёрна одно за другим падали обратно в чашку.

Я рассмеялась.

Мать произнесла моё имя с предупреждением:

— Саюри.

Хару не обиделся. Он продолжал смотреть на меня, запоминая, как я смеюсь.

— Рис нужно есть, — объяснила я.

— Я знаю.

— Тогда ешь.

— Он тёплый.

— Конечно. Холодный рис невкусный.

Хару ещё раз посмотрел в чашку и осторожно попробовал. Жевал медленно, привыкая к незнакомому ощущению еды во рту.

— Ну как? — спросила я.

Он подумал.

— По-человечески.

Я приняла это за похвалу.

После обеда мать долго разговаривала с кем-то у входа. Сначала пришёл директор школы, за ним пожилой служитель из соседнего храма, а затем мужчина из муниципальной службы в сером костюме. Он принёс папку с бумагами и всё время хмурился, словно само появление Хару нарушило установленный порядок.

До веранды долетали отдельные слова взрослых: «сирота», «нет регистрации», «никаких документов» и прочее.

Хару сидел на краю веранды и смотрел на садовый камень. Возле него собралась небольшая лужица, хотя день стоял сухой.

— Ты правда не знаешь, откуда пришёл? — спросила я.

— Знаю.

— Тогда откуда?

— Из воды.

— Люди не приходят из воды.

Хару посмотрел на меня.

— Тогда я, наверное, пока не совсем человек.

Мне стало его жалко, и жалость сразу перешла в раздражение.

— Ты ходишь в школу, — продолжила я. — У тебя есть тетрадь. Ты ешь рис. У тебя теперь есть имя. Значит, ты человек.

Хару немного помедлил.

— Если ты снова назвала меня тем же именем — можно ли мне снова быть рядом?

Снова?!

Я не знала, у кого он просит разрешения. Мне было семь лет, и ответ казался очевидным.

— Можешь, — сказала я, решив, что неправильно его поняла. — Только не пей воду вместо еды. Мама будет ругаться.

Хару впервые рассмеялся. Его смех напомнил мне ручей, который огибает встретившийся на пути камень, сохраняя его на своём месте.

В тот вечер отец вернулся раньше обычного. Они с матерью долго разговаривали на кухне. Потом отец вышел на веранду и сел напротив Хару.

— Ты понимаешь, где находишься? — спросил он.

— В доме Саюри.

Отец посмотрел на меня.

— А до этого где ты был?

— В воде.

Отец нахмурился.

— В какой именно воде?

Хару повернул голову к реке.

— В той, которая помнит дорогу.

Отец не ответил. Несколько секунд он изучал лицо Хару, затем отвёл взгляд. Поверить мальчику он не мог, смеяться над его словами тоже не стал.

На ночь Хару постелили в комнате возле кухни. Я долго не могла уснуть и прислушивалась к дому. Скрипели доски, за стеной шептались родители, по дороге время от времени проезжала машина.

Мне приснилось, что наш дом плывёт по реке, а ветви сакуры растут прямо из воды.

С того дня Хару ходил в школу вместе со мной. Как взрослые решили вопрос с документами, я не знала. Мать говорила, что директор договорился с муниципальными служащими. Отец возражал: одной договорённостью такие дела не решаются. Стоило им заметить меня в дверях, разговор прекращался.

Хару поселился у нас. Если бы тогда я знала, насколько изменится моя жизнь после его появления, не уверена, что снова привела бы его домой.

Глава 37. Слово, которого оказалось недостаточно.

Саюри

Наверное, тогда я ещё не знала, что жизнь редко меняется за один день. Новое входит в неё понемногу, пока однажды ты не обнаруживаешь, что давно считаешь его привычным.

Сначала в прихожей появляется ещё одна пара обуви. Потом за завтраком рядом с твоей чашкой ставят вторую. Мама начинает покупать лишний кусок рыбы, отец теперь ворчит на двоих, а через некоторое время ты уже с трудом вспоминаешь, как выглядел дом до появления этого человека.

С Хару всё произошло так же.

Поначалу я ежедневно проверяла, правильно ли он держит палочки. Потом следила, взял ли он сменную обувь перед школой. А через несколько месяцев поймала себя на том, что отчитываю его с маминым выражением лица.

Особенно после его долгих прогулок к реке.

— Простудишься, — говорила я, стоя над