Сакура в его ладонях - Ника Летта

Через год он справлялся с рамунэ быстрее меня.

— Ты тренировался.

— Нет.

— Врёшь.

Хару невозмутимо возражал:

— Я разобрался, как устроена бутылка.

— Это и называется тренировался.

— Кажется, нет.

— Хару.

Он первым протягивал бутылку мне, и продолжать спор уже не хотелось.

В июле вся улица готовилась к Танабате. Перед магазинами выставили бамбуковые ветви, дети развешивали разноцветные танзаку, а взрослые уверяли, что давно выросли из подобных вещей, после чего всё равно писали желания и старались привязать свои полоски повыше.

Я просидела за столом минут десять, выбирая одно желание.

— У тебя уже есть? — спросила я Хару.

— Наверное.

— Какое?

— Если расскажу, оно не исполнится.

Я подозрительно посмотрела на него.

— Это я тебе сказала.

— Значит, правило хорошее.

Я прикрыла свою полоску ладонью.

— Не подсматривай.

— Хорошо.

— Даже когда я уйду.

— Хорошо.

— И ночью тоже.

Хару посмотрел на меня.

— Саюри.

— Что?

— Я понял с первого раза.

Я всё равно привязала танзаку к самой высокой ветке, до которой сумела дотянуться. На следующее утро сразу пошла проверять. Бумажка оставалась на месте. Хару сдержал слово и читать её не стал.

Тогда я не придала этому значения. Лишь много позже заметила, насколько серьёзно Хару обращался с чужими тайнами.

Зимой мы лепили снеговиков. Весной спорили, где красивее сакура — возле школы или у храма. Осенью набивали карманы каштанами и кленовыми листьями, пока мама не начинала ругаться из-за принесённой в дом земли.

По воскресеньям мы смотрели телевизор. Сначала у соседей, потом отец наконец купил собственный в рассрочку. Устанавливал он его с таким видом, словно лично обеспечил электричеством всю Японию.

В первый вечер перед экраном собралась вся семья. Я уселась близко, и мама трижды велела мне отодвинуться. Хару сидел рядом.

— Правда люди помещаются туда? — спросила я.

Он посмотрел на экран.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Тогда они были бы очень маленькими.

Я рассмеялась. Мама назвала это глупостью, а потом рассмеялась вместе со мной.

Наш дом постепенно заполнялся привычными вещами: запахом сохнущей школьной формы, стопкой отцовских газет, мамиными банками со специями. У двери стояли два рандосэру, рядом — две пары школьной обуви. И на мамино появление в прихожей отвечали уже два голоса:

— Мы дома!

Хотя Хару начал говорить эти слова далеко не сразу.

В первый раз они вырвались у него сами. Мы возвращались из школы под сильным дождём. Я промокла до колен и всю дорогу ворчала на бесполезный зонт. Мама открыла нам дверь.

— Наконец-то! Быстро переодевайтесь.

Я первой шагнула через порог.

— Я дома!

Хару вошёл следом, снял обувь и машинально повторил:

— Я дома.

После этих слов он на мгновение задержался у входа. Мама ничего не заметила.

— Хорошо, хорошо. Берите полотенца.

Я заметила.

— Что?

— Ничего.

— Ты странный.

— Знаю.

С того дня он всегда говорил: «Я дома».

К десяти годам никто на нашей улице уже не спрашивал, кто такой Хару. Новому соседу объясняли коротко:

— Это сын Сато.

Или:

— Приёмный.

А следом обязательно добавляли:

— Они с Саюри как брат с сестрой.

Мне нравилось это объяснение. Оно избавляло от длинных историй.

Если меня кто-нибудь толкал в школе, Хару вскоре появлялся рядом. Если он надолго уходил в себя, я заставляла его разговаривать.

После маминой ругани он приносил мне мандарин. В те редкие дни, когда отец сердился на Хару, я садилась возле его комнаты и ждала, пока он выйдет.

Я брала его вещи без разрешения. Он доедал мой рис. Я знала, что Хару не любит очень сладкую пасту из красной фасоли. Он знал, что я терпеть не могу умэбоси.

Мы спорили, дразнились, иногда целый час не разговаривали друг с другом. В детстве такой час казался семейной катастрофой. Потом один из нас спрашивал:

— Есть будешь?

На этом война заканчивалась.

Когда я впервые принесла домой плохую оценку, мне казалось, что жизнь закончилась. Весь вечер я просидела на веранде, глядя во двор.

Хару вышел позже и сел рядом. Он не торопил меня с разговором. Другие обычно старались сразу подобрать нужные слова, а Хару мог дождаться, пока я заговорю сама.

— Я глупая, — сказала я.

— Нет.

— Тогда почему четыре?

Он задумался с такой серьёзностью, словно решал вопрос государственной важности.

— Наверное, сегодня пятёрка понадобилась кому-нибудь другому.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Их же не может быть бесконечно много.

Несколько секунд я смотрела на него, а потом рассмеялась.

— Очень странное утешение.

— Помогло?

Я подумала.

— Немного.

Хару кивнул, удовлетворённый ответом.

Тогда я ещё не замечала, насколько привыкла к его постоянному присутствию. Хару был рядом каждый день, и воспоминание о мальчике, который когда-то сидел в классе без сумки, родителей и дома, куда можно вернуться после уроков, постепенно отдалялось.

Теперь ему было куда возвращаться. В наш дом. Хару был моим братом. Так я отвечала каждому, кто спрашивал о нём, и долгие годы мне не приходило в голову, что однажды этого слова нам не хватит.

Глава 38. Старшие братья именно так и поступают.

Япония, 1971 - 1979 годы

Хару

Годы прибавлялись один за другим незаметно, и порой Хару не мог вспомнить, когда закончилось очередное лето.

Дом Сато уже давно стал его домом.

Хару знал, куда мать убирает хорошие чашки, предназначенные для гостей, какую половицу ночью лучше обойти и в каком ящике отец хранит инструменты, каждый раз уверяя окружающих, что там «полный порядок».

По утрам дом наполнялся запахом мисо, горячего риса и свежей газеты. Отец первым занимал место за столом, раскрывал её и через несколько минут неизменно находил причину для возмущения: политики, цены, бейсбол или прогноз погоды.

Мать ставила перед ним чай.

— Опять всё плохо?

— Хуже.

— Тогда ешь, пока не остыло.

Саюри приходила последней — растрёпанная, с одним застёгнутым носком и лицом человека, которому утро нанесло личное оскорбление.

— Молоко, — напоминала мать.

Саюри садилась за стол.

— Помню.

Через несколько секунд Хару ставил стакан возле её руки. Саюри переводила взгляд с молока на него.

— Я сама собиралась.

— Конечно.

— Что значит «конечно»?

— То и значит.

Она прищуривалась. Хару продолжал есть. За несколько лет он освоил одно вполне человеческое удовольствие: