Сакура в его ладонях - Ника Летта

Юто улыбнулся устало и печально.

— Поэтому я так долго не хотел, чтобы ты меня об этом просила.

Его взгляд опустился к бутылке, затем вернулся ко мне. Только теперь я заметила его руку. Из-под манжеты худи проступали тёмные гладкие пластинки. Они выходили прямо из кожи одна за другой. Свет здесь ни при чём. Передо мной была чешуя.

Я смотрела и не могла заставить себя отвернуться. Мир снова переставал укладываться в привычные правила. Несколько минут назад причиной был Рэн, лежащий в коме. Теперь — человек, которого я считала знакомым всю свою жизнь.

— Что... — собственный голос доносился до меня глухо. — Что ты такое?

Юто посмотрел на свою руку.

— Сейчас меня называют рю, — произнёс он без охоты.

Это слово я знала, его знает каждый японец. Только легенды полагалось встречать в книгах и старых историях, а не в больничном коридоре.

— Дракон?..

— Если очень упростить.

Я продолжала смотреть на него. Разум искал объяснение и не находил. Перед глазами оставались чешуя и вода, которая только что поднялась внутри закрытой бутылки. Прощай реальность.

Из реанимации раздался резкий сигнал. Я дёрнулась.

— Юто...

Он уже направился к двери. Я схватила его за рукав, он остановился и повернулся ко мне.

— Ты сможешь? — нет не так, не справедливо требовать от чело.., пусть даже у древнего существа невозможного, правда закрыть преждевременно рот я так и не смогла, из него вырвалось — Но попробуешь?

— Да.

Несколько секунд я смотрела ему в лицо.

— Спасибо... — произнесла я шёпотом.

Юто покачал головой.

— Не благодари.

— Почему?

Его взгляд изменился. На секунду передо мной оказался тот Юто, о котором я ничего не знала, проживший гораздо больше лет, чем позволяла его внешность.

— За это не благодарят — и улыбка, такая устало-саркастичная исказила его лицо, яне успела спросить, о чём он, как он осторожно высвободил рукав из моих пальцев. — Жди здесь.

Дверь закрылась за ним. Я осталась возле автомата одна. За стеклом продолжали работать врачи. За дверью реанимации Рэн боролся за жизнь. А тот, кого я всю жизнь знала как соседа, друга детства и преподавателя, несколько минут назад признался мне, что он дракон.

Но в голове снова прозвучали его слова:Однажды я уже выбрал иначе.Теперь меня пугало то, о чём Юто умолчал.

Глава 36. Кто тебя кормит?

Япония, 1971 год

Хару

Когда Саюри поправила его пальцы на карандаше, Хару позволил им немного соскользнуть. Держать кисть он умел прекрасно. За долгие годы руки успели запомнить многое.

Вода сохраняла каждую прожитую жизнь. Время уводило воспоминания глубже, пока слова не растворялись и прошлое не становилось частью течения.

Перед ним была шестая жизнь её души. С прошлой встречи успела пройти целая человеческая судьба. Никогда прежде они не расставались так надолго.

Хару прожил эти годы, выполняя обещание, которое когда-то дал себе и ей. Издалека узнавал, как растёт девочка, в которой снова родилась знакомая душа. Порой видел её мельком, порой довольствовался случайными разговорами о ней.

Стоило появиться желанию подойти ближе, он останавливался. Эта жизнь принадлежала ей. Её счастью больше не требовалось его присутствие. С этой мыслью Хару прожил долгие годы.

За это время он успел состариться. Узнал семейные вечера, усталость после долгого дня, тревогу за близких и радость, которая находилась в самых обыкновенных вещах.

Он просыпался под детский смех, перевязывал разбитые колени, учил дочь первым иероглифам, терпеливо слушал её бесконечные рассказы. Больше всего ему нравились минуты, когда она прибегала поделиться очередной маленькой победой.

Потом настал день отпустить её. Человеческая жизнь научила Хару тому, чего за века не смогла объяснить вечность. Он верил, что теперь сумеет отличить любовь от страха потерять.

С последним ударом сердца Юдзуру эта жизнь закончилась. Хару сразу пришёл сюда. Вода после долгого пути тоже находит знакомое русло. Теперь перед ним стояла Саюри — сосредоточенная, серьёзная, старательная.

Она осторожно накрыла его пальцы маленькими ладонями.

— Нет... вот так.

Когда-то Акико теми же движениями учила его держать кисть. Теперь её душа повторяла их, ничего не помня о прошлом. Хару послушно переставил пальцы.

Саюри просияла. Эту улыбку он знал хорошо. Так радовался ребёнок, обнаруживший, что от его стараний кому-то стало легче.

Когда-то Хару считал, что человеку прежде всего необходимо чувствовать чужую любовь. Прожитые человеческие годы показали ему другую сторону: человеку хотелось и самому заботиться. Учить. Защищать. Приносить пользу.

Он видел это в дочери, когда она бралась нести тяжёлые покупки, поправляла ворот его кимоно или с восторгом показывала то, чему наконец научилась.

Тогда Хару научился принимать её помощь, даже когда мог справиться сам. Ребёнку тоже нужно знать собственную силу.

Поэтому теперь он позволял Саюри исправлять его ошибки и объяснять вещи, известные ему задолго до её рождения. Слушал её с тем же вниманием, с каким когда-то слушал дочь.

Дети тянулись к взрослым, рядом с которыми могли сами учить, помогать и справляться. Хару хотел оставить Саюри это право.

Пусть поправляет его пальцы, сердится на неправильно зажатый карандаш и радуется каждой маленькой победе.

Остальному жизнь научит её сама. Пока же Хару принимал её заботу с благодарностью.

Одну жизнь назад он закрывал Акико от целого мира. Теперь маленькая Саюри сосредоточенно поправляла его ладонь, не зная, что понемногу возвращает силы тому, кто искал её через века.

Она улыбалась, довольная результатом своего урока.

Хару не стал отнимать у неё эту радость.

Из коридора донёсся звонок. Дети разом поднялись с мест, класс наполнили голоса, смех и торопливые шаги. Хару медленно закрыл тетрадь.

Он знал, что последует дальше, и всё равно ждал этих нескольких обычных человеческих минут.

— Ты домой не идёшь? — раздался рядом голос Саюри.

Саюри

После занятий дети выбежали во двор, торопясь поскорее оказаться за школьными воротами. Я тоже собиралась бежать, но заметила Хару. Он остался возле парты и аккуратно складывал тетрадь.

Сумки у него не было. Только тетрадь и карандаш, который он по-прежнему держал двумя пальцами с осторожностью человека, ещё не привыкшего к этой вещи.

— Ты домой не идёшь? — спросила я.

— Домой?

— Ну да. Все идут домой.

— А ты куда идёшь?

Я растерялась.

— Домой.

— Тогда я пойду туда же.

— Нельзя. Это мой дом.

Хару задумался с такой серьёзностью, что мне пришлось взять на себя объяснение очевидных вещей. В